Том III. Глава 1

День за днём, неделя за неделей проходили в моём возвращении в Женеву; и я не мог собрать мужество, чтобы вновь начать свою работу.

Я боялся мести разочарованного демона, но не мог преодолеть своё отвращение к задаче, которая была мне поручена.

Я обнаружил, что не могу создать женщину, не посвятив снова несколько месяцев глубокому изучению и трудной дискуссии.

Я слышал о некоторых открытиях, сделанных английским философом, знание которых было важно для моего успеха, и иногда думал о том, чтобы получить согласие моего отца посетить Англию с этой целью; но я цеплялся за любую отговорку для отсрочки и не мог решиться прервать возвращающееся спокойствие.

Моё здоровье, до этого ухудшавшееся, теперь значительно восстановилось; и мой дух, когда его не сдерживала память о моём несчастном обещании, поднимался пропорционально.

Мой отец с удовольствием наблюдал за этой переменой и обратил свои мысли к наилучшему способу искоренить остатки моей меланхолии, которая время от времени возвращалась приступами и заслоняла надвигающееся солнце своей поглощающей тьмой.

В эти моменты я находил убежище в самой полной уединенности.

Я проводил целые дни один на озере в маленькой лодке, наблюдая за облаками и слушая плеск волн, тихий и равнодушный.

Но свежий воздух и яркое солнце редко не возвращали меня к какой-либо степени спокойствия; и, возвращаясь, я встречал приветствия друзей более готовой улыбкой и более радостным сердцем.

Именно после одного из этих прогулок мой отец, позвав меня в сторону, обратился ко мне следующим образом:

«Я рад заметить, мой дорогой сын, что ты возобновил свои прежние удовольствия и, похоже, возвращаешься к себе. И всё же ты по-прежнему несчастен и продолжаешь избегать нашего общества. Некоторое время я терялся в догадках относительно причины этого; но вчера меня осенила мысль, и если она верна, я умоляю тебя признаться в этом. Сдержанность в таком вопросе была бы не только бесполезна, но и обрушила бы утраченное несчастье на нас всех втройне.»

Я сильно задрожал от этого вступления, и мой отец продолжил -

«Я признаюсь, сын мой, что всегда с нетерпением ожидал твоего брака с твоей кузиной, как узла нашего семейного уюта и опоры моих угасающих лет. Вы были привязаны друг к другу с самого раннего детства; вы учились вместе и, по характеру и вкусам, казались совершенно подходящими друг другу. Но так слеп опыт человека, что то, что я считал лучшими помощниками моего плана, может полностью его разрушить. Возможно, ты считаешь её своей сестрой, без всякого желания, чтобы она стала твоей женой. Более того, возможно, ты встретил другую, которую можешь любить; и, считая себя чтимо обязанным перед своей кузиной, эта борьба может быть причиной той острой несчастности, которую, как кажется, ты испытываешь.»

«Мой дорогой отец, успокойтесь. Я люблю мою кузину нежно и искренне. Я никогда не видел женщину, которая возбуждала бы во мне такое горячее восхищение и привязанность, как это делает Элизабет. Мои будущие надежды и перспективы полностью связаны с ожиданием нашего союза.»

«Выражение ваших чувств по этому вопросу, мой дорогой Виктор, доставляет мне большее удовольствие, чем я испытывал в последнее время.

Если вы чувствуете так, мы, несомненно, будем счастливы, как бы нынешние события ни омрачали нас.

Но именно эта тьма, которая, по-видимому, так сильно овладела вашим умом, я хочу рассеять.

Скажите мне, поэтому, возражаете ли вы против немедленного торжественного заключения брака.

Мы были несчастливы, и недавние события отвлекли нас от той повседневной спокойствия, которая соответствовала бы моим годам и немощам.

Вы моложе; тем не менее, я не предполагаю, что, обладая достаточным состоянием, ранний брак как-либо помешал бы вашим будущим планам чести и пользы, которые вы могли составить.»

Однако не думайте, что я желаю навязать вам счастье, или что задержка с вашей стороны вызовет у меня серьёзное беспокойство.

Толкуйте мои слова с откровенностью и отвечайте мне, умоляю вас, с уверенностью и искренностью.»

Я слушал отца в молчании и некоторое время не мог предложить никакого ответа. В уме моем быстро вращалось множество мыслей, и я пытался прийти к какому-либо заключению. Увы! для меня мысль о немедленном союзе с моим кузеном была ужасной и вселяла страх. Я был связан торжественным обещанием, которое еще не исполнил, и не смел его нарушить; или, если бы я осмелился, какие многочисленные бедствия могли бы нависнуть надо мной и моей преданной семьей! Мог ли я вступить в праздник с этим смертельным грузом, еще висящим у меня на шее и пригибающим меня к земле? Я должен исполнить свое обязательство и позволить монстру уйти со своей спутницей, прежде чем позволю себе насладиться радостью союза, от которого я ожидал покоя.

Я также вспомнил о необходимости, навязанной мне, либо совершить путешествие в Англию, либо вступить в долгую переписку с теми философами этой страны, чьи знания и открытия были для меня незаменимы в моем настоящем предприятии. Последний способ получения желаемой информации был медленным и неудовлетворительным: кроме того, любое изменение было мне приятно, и я был в восторге от мысли провести год или два в смене обстановки и разнообразии занятий, вдали от своей семьи; в течение этого времени могло произойти событие, которое вернуло бы меня к ним в мире и счастье: мое обещание могло быть выполнено, и чудовище исчезло бы; или могло произойти какое-либо несчастье, которое уничтожило бы его и положило конец моему рабству навсегда.

Эти чувства определяли мой ответ отцу. Я выразил желание посетить Англию; но, скрывая истинные причины этой просьбы, я прикрывал свои желания под видом стремления путешествовать и увидеть мир, прежде чем устроиться на жизнь в стенах моего родного города.

Я настойчиво умолял, и мой отец легко согласился; ведь более снисходительного и менее диктаторского родителя на свете не существовало. Наш план был скоро составлен. Я должен был отправиться в Страсбург, где ко мне присоединился бы Клерваль. Некоторое короткое время мы провели в городах Голландии, а наше главное пребывание должно было быть в Англии. Мы должны были вернуться через Францию; и было решено, что путешествие займет два года.

Мой отец удовольствовался мыслью о том, что мой брак с Элизабет состоится сразу после моего возвращения в Женеву. «Эти два года, - говорил он, - пройдут быстро, и это будет последняя задержка, препятствующая вашему счастью. И, действительно, я горячо желаю, чтобы наступил этот период, когда мы все будем вместе, и ни надежды, ни страхи не станут нарушать наше домашнее спокойствие.»

«Я доволен, - ответил я, - вашей договорённостью. К тому времени мы оба станем мудрее, и, надеюсь, счастливее, чем сейчас.» Я вздохнул; но отец снисходительно воздержался от дальнейших вопросов о причине моей унылости. Он надеялся, что новые впечатления и развлечения путешествия восстановят моё спокойствие.

Теперь я устроил свои приготовления для путешествия, но одно ощущение преследовало меня, наполняя страхом и тревогой. Во время моего отсутствия я оставлял бы своих друзей в неведении о существовании их врага и беззащитными перед его нападениями, несмотря на то, что уход мог его разозлить. Но он обещал следовать за мной, куда бы я ни пошел; разве он не последует за мной в Англию? Это воображение было само по себе ужасным, но успокаивающим, поскольку оно предполагало безопасность моих друзей. Я был в мучении от мысли о возможности того, что случится обратное. Но на протяжении всего периода, когда я был рабом своего создания, я позволял себе подчиняться импульсам момента; и мои нынешние ощущения ясно подсказывали, что бес последует за мной и освободит мою семью от опасности его замыслов.

Это было в конце августа, когда я отправился в путь, чтобы провести два года в изгнании. Элизабет одобрила причины моего отъезда и лишь сожалела о том, что у неё нет тех же возможностей расширять свой опыт и развивать понимание. Однако она плакала, прощаясь со мной, и умоляла меня вернуться счастливым и спокойным. «Все мы, - сказала она, - зависим от тебя; и если ты несчастен, то что же должны чувствовать мы?»

Я бросился в карету, которая должна была увести меня прочь, почти не зная, куда я еду, и безразлично к тому, что происходило вокруг. Я помнил только, и с горькой мукой размышлял об этом, что надо было приказать упаковать мои химические приборы, чтобы они поехали со мной: я решил выполнить своё обещание за границей и, если возможно, вернуться свободным человеком. Полный унылых размышлений, я прошёл через многие красивые и величественные пейзажи; но мои глаза были прикованы и не замечали окружающего. Я мог думать только о цели своих путешествий и о работе, которая должна была занимать меня на протяжении них.

После нескольких дней, проведённых в вялой праздности, в течение которых я прошёл много лиг, я прибыл в Страсбург, где ждал Клерваля два дня.

Он пришёл.

Увы, как велик был контраст между нами!

Он был живо восприимчив к каждому новому виду; радовался, когда видел красоты заходящего солнца, и ещё более радовался, когда видел его восходящим, и начинался новый день.

Он указывал мне на меняющиеся цвета пейзажа и виды неба.

«Вот что значит жить», - воскликнул он, - «теперь я наслаждаюсь существованием!»

-Но ты, мой дорогой Франкенштейн, отчего ты уныл и печален?» Правда, меня занимали мрачные мысли, и я ни видел закат вечерней звезды, ни золотое восходящее солнце, отражающееся в Рейне. -А ты, мой друг, получил бы гораздо больше удовольствия, читая дневник Клерваля, который наблюдал пейзаж с чувством и восторгом, чем слушая мои размышления.

Я, жалкий несчастный, преследуемый проклятьем, которое закрыло все пути к наслаждению.

Мы договорились спуститься по Рейну на лодке от Страсбурга до Роттердама, откуда могли бы отправиться в Лондон. Во время этого путешествия мы проплыли мимо многих ивовых островов и увидели несколько красивых городов. Мы провели день в Мангейме, а на пятый день после нашего отъезда из Страсбурга прибыли в Майнц. Течение Рейна ниже Майнца становится намного живописнее. Река быстро течет и вьется между холмами, не высокими, но крутыми и прекрасной формы. Мы видели много разрушенных замков, стоящих на краях обрывов, окруженных темными, высокими и недоступными лесами. Эта часть Рейна действительно представляет собой необычайно разнообразный пейзаж. В одном месте вы видите суровые холмы, разрушенные замки, нависшие над огромными обрывами, а под ними стремительно несется темный Рейн; и вдруг за поворотом мыса открываются процветающие виноградники с зелеными пологими берегами, извилистой рекой и многочисленными городами.

Мы путешествовали во время сбора урожая и слышали песню тружеников, скользя вниз по течению.

Даже я, угнетённый умом и постоянно встревоженный мрачными чувствами, даже я был доволен.

Я лежал на дне лодки и, глядя на безоблачное синее небо, казалось, впитывал спокойствие, к которому я давно был чужд.

И если это были мои ощущения, кто может описать ощущения Генри?

Он чувствовал себя так, будто перенёсся в Страну Фей, и испытывал счастье, которым редко наслаждается человек.

«Я видел, - сказал он, - самые прекрасные пейзажи своей страны; я посещал озёра Люцерн и Ури, где заснеженные горы спускаются почти перпендикулярно к воде, отбрасывая чёрные и непроницаемые тени, которые создавали бы мрачный и скорбный вид, если бы не самые зелёные острова, которые радуют глаз своим ярким обликом; я видел это озеро, взволнованное бурей, когда ветер поднимал водяные смерчи и давал представление о том, каким должен быть водяной столб на великом океане, и волны с яростью бились о подножие горы, где священник и его возлюбленная были погребены лавиной, и где, как говорят, их умирающие голоса всё ещё слышны среди пауз ночного ветра; я видел горы Ла-Вале и Пэи де Во: но эта страна, Виктор, нравится мне больше всех этих чудес.

Горы Швейцарии более величественны и странны; но есть очарование на берегах этой божественной реки, которое я никогда прежде не видел, чтобы ему было равное.

Посмотрите на тот замок, который нависает над той пропастью; и на тот, что на острове, почти скрытый среди листвы этих прекрасных деревьев; а теперь на ту группу рабочих, идущих из своих виноградников; и на ту деревню, наполовину спрятанную в углублении горы.

О, несомненно, дух, который населяет и охраняет это место, имеет душу более в гармонии с человеком, чем те, кто строит ледники или удаляется на недоступные вершины гор нашей родины.

Клерваль! любимый друг! даже сейчас мне приятно записывать твои слова и размышлять о похвале, которой ты так заслуженно удостоен. Он был существом, созданным в «самой поэзии природы». Его дикая и восторженная фантазия была смягчена чувствительностью его сердца. Его душа изливалась пылкими привязанностями, и его дружба была такой преданной и чудесной природы, что мирские учат нас искать её только в воображении. Но даже человеческих симпатий было недостаточно, чтобы удовлетворить его жаждущий ум. Пейзажи внешней природы, которые другие наблюдают лишь с восхищением, он любил с пылом:

-- --«Звучащий водопад преследовал его словно страсть: высокая скала, гора и тёмный и мрачный лес, их цвета и формы были для него тогда аппетитом; чувством и любовью, которой не требовалось никакого отдалённого очарования, созданного мыслью, или какого-либо интереса, заимствованного не из глаза.»

И где же он теперь существует? Потерялось ли это нежное и прекрасное существо навсегда? Исчез ли этот ум, столь полный идей, причудливых и великолепных фантазий, которые создавали мир, существование которого зависело от жизни его создателя; исчез ли этот ум? Существует ли он теперь только в моей памяти? Нет, это не так; твоя форма, так божественно созданная и сияющая красотой, пришла в упадок, но твой дух всё ещё посещает и утешает твоего несчастного друга.

Простите этот поток скорби; эти тщетные слова - лишь незначительный знак уважения к несравненной ценности Генри, но они утешают мое сердце, переполненное страданием, которое вызывает его воспоминание. Я продолжу свой рассказ.

После Кёльна мы спустились на равнины Голландии; и мы решили преодолеть оставшийся путь почтой, потому что ветер был встречный, а течение реки слишком слабое, чтобы нам помогать.

Наше путешествие потеряло интерес, вызванный прекрасными пейзажами; но через несколько дней мы прибыли в Роттердам, откуда продолжили путь по морю в Англию. Это было ясным утром, в последние дни декабря, когда я впервые увидел белые скалы Британии. Берега Темзы предста́вили перед нами новую картину; они были плоскими, но плодородными, и почти каждый город был отмечен воспоминанием какой-то истории. Мы увидели форт Тилбери и вспомнили о Испанской армады; Грейвзенд, Вулвич и Гринвич - места, о которых я слышал даже в своей стране.

Наконец мы увидели многочисленные шпили Лондона, возвышавшийся над всеми Собор Святого Павла и Тауэр, знаменитый в английской истории.