Том III. Глава 2

Лондон был нашей нынешней точкой отдыха; мы решили оставаться в этом замечательном и знаменитом городе несколько месяцев. Клерваль желал общения с людьми гения и таланта, которые процветали в это время; но для меня это было второстепенной целью; я был главным образом занят поиском средств для получения информации, необходимой для выполнения моего обещания, и быстро воспользовался рекомендательными письмами, которые я привез с собой, адресованными самым выдающимся натуралистам.

Если бы это путешествие произошло в дни моего учёбы и счастья, оно принесло бы мне невыразимое удовольствие. Но на мою жизнь налегла тень, и я посещал этих людей только ради той информации, которую они могли бы дать мне по поводу предмета, в котором мой интерес был столь ужасно глубок. Компания была для меня обременительной; находясь в одиночестве, я мог наполнять свой разум видами неба и земли; голос Генри успокаивал меня, и таким образом я мог обмануть себя, добившись временного мира. Но занятые, неинтересные, радостные лица вновь вносили в моё сердце отчаяние. Я видел непреодолимую преграду, воздвигнутую между мной и моими сородичами; эта преграда была запечатана кровью Уильяма и Жюстины; и раздумья о событиях, связанных с этими именами, наполняли мою душу мучением.

Но в Клервале я видел образ самого себя в прежние годы; он был любознателен и жаждал приобрести опыт и знания. Различие в обычаях, которое он замечал, было для него неиссякаемым источником знаний и развлечений. Он был вечно занят; и единственным препятствием его удовольствиям была моя печальная и унылая мина. Я старался скрывать это как можно больше, чтобы не лишить его удовольствий, естественных для того, кто вступает на новую сцену жизни, не обременённый никакими заботами или горькими воспоминаниями. Я часто отказывался сопровождать его, ссылаясь на другие дела, чтобы оставаться одному. Теперь я также начал собирать материалы, необходимые для моего нового творения, и это для меня было подобно мучению капель воды, беспрестанно падающих на голову. Каждая мысль, посвящённая этому, была крайней мукой, и каждое слово, которое я произносил в связи с этим, заставляло мои губы дрожать и сердце трепетать.

После того как мы провели несколько месяцев в Лондоне, мы получили письмо от человека из Шотландии, который ранее был нашим гостем в Женеве. Он упоминал красоты своей родной страны и спрашивал нас, разве это не достаточные прелести, чтобы побудить нас продлить наше путешествие так далеко на север, как до Перта, где он жил. Клerval с нетерпением хотел принять это приглашение; и я, хотя и ненавидел общество, хотел снова увидеть горы и реки, и все чудесные творения, которыми Природа украшает свои избранные места обитания.

Мы прибыли в Англию в начале октября, и теперь была уже февраль. Соответственно, мы решили начать наше путешествие на север по истечении ещё одного месяца. В этой экспедиции мы не собирались следовать по главной дороге в Эдинбург, а планировали посетить Виндзор, Оксфорд, Мэтлок и озёра Камберленда, решив завершить это путешествие примерно в конце июля. Я упаковал свои химические инструменты и материалы, которые собрал, намереваясь закончить свои работы в каком-либо отдалённом уголке северных возвышенностей Шотландии.

Мы покинули Лондон 27 марта и несколько дней провели в Виндзоре, бродя по его прекрасному лесу. Это была для нас, горцев, новая картина; величественные дубы, обилие дичи и табуны величественных оленей - всё это было для нас новинкой.

Оттуда мы направились в Оксфорд.

Когда мы вошли в этот город, наши мысли были заполнены воспоминаниями о событиях, которые произошли здесь более полутора веков назад.

Именно здесь Карл I

собрал свои войска.

Этот город оставался верен ему, после того как вся нация покинула его дело, чтобы присоединиться к знамени парламента и свободы.

Память об этом несчастном короле и его соратниках - обаятельном Фолкленде, дерзком Гауэре, его королеве и сыне - придавала особый интерес каждой части города, которую можно было предположить, что они населяли.

Дух прежних дней нашёл здесь своё жилище, и нам доставляло удовольствие прослеживать его следы.

Если бы эти чувства не нашли воображаемого удовлетворения, вид города сам по себе обладал бы достаточной красотой, чтобы вызвать наше восхищение.

Колледжи древние и живописные; улицы почти великолепны; а прекрасная Исис, протекающая рядом через луга с изысканной зеленью, разливается в спокойное озеро, которое отражает её величественное собрание башен, шпилей и куполов, укрытых среди вековых деревьев.

Мне нравилась эта сцена; и всё же моё удовольствие было омрачено и воспоминаниями о прошлом, и предвкушением будущего. Я был создан для мирного счастья. В юности недовольство никогда не приходило в мой разум; и если меня когда-нибудь охватило скука, вид прекрасного в природе или изучение того, что великолепно и возвышено в человеческих творениях, всегда мог бы заинтересовать моё сердце и передать эластичность моему духу. Но я - проклятое дерево; молния вошёл в мою душу; и тогда я почувствовал, что должен выжить, чтобы показать то, кем скоро перестану быть - жалкое зрелище разрушенной человечности, жалкое для других и отвратительное для самого себя.

Мы провели значительное время в Оксфорде, бродя по его окрестностям и пытаясь определить каждое место, которое могло бы относиться к самой воодушевляющей эпохе английской истории. Наши маленькие путешествия-исследования часто затягивались из-за последующих объектов, которые возникали перед нами. Мы посетили могилу знаменитого Хэмпдена и поле, на котором пал этот патриот. На мгновение моя душа возвысилась над своими унизительными и жалкими страхами, чтобы созерцать божественные идеи свободы и самопожертвования, памятниками и напоминаниями о которых были эти виды. На мгновение я осмелился стряхнуть свои цепи и оглянуться вокруг с свободным и возвышенным духом; но железо въелось в мою плоть, и я снова опустился, дрожа и безнадежный, в свою жалкую сущность.

Мы покидали Оксфорд с сожалением и направились в Мэтлок, который был нашим следующим местом отдыха. Страна в окрестностях этой деревни в большей степени напоминала пейзажи Швейцарии; но всё здесь в меньшем масштабе, и зелёным холмам не хватает венца далеких белых Альп, которые всегда сопровождают сосновые горы моей родины. Мы посетили удивительную пещеру и маленькие кабинеты естественной истории, где редкости расставлены так же, как в коллекциях Сервокса и Шамони. Последнее название заставило меня дрожать, когда его произнёс Генри; и я поспешил покинуть Мэтлок, с которым была связана эта ужасная сцена.

Продвигаясь дальше на север от Дерби, мы провели два месяца в Камберленде и Уэстморленде. Я теперь почти мог представить себя среди швейцарских гор. Маленькие участки снега, которые еще задерживались на северных склонах гор, озера и бурлящие горные потоки - всё это было мне знакомо и дорого. Здесь же мы завели несколько знакомств, которые почти сумели обмануть меня, заставив почувствовать счастье. Радость Клерваля была пропорционально больше моей; его разум расширялся в обществе талантливых людей, и он обнаруживал в своей натуре большие способности и ресурсы, чем мог предполагать, находясь среди своих менее одаренных товарищей. «Я мог бы провести здесь всю жизнь, - сказал он мне, - и среди этих гор я едва ли сожалел бы о Швейцарии и Рейне».

Но он обнаружил, что жизнь путешественника - это жизнь, включающая много боли среди её наслаждений. Его чувства всегда напряжены; и когда он начинает погружаться в покой, он обнаруживает, что вынужден оставить то, на чём он отдыхал с удовольствием, ради чего-то нового, что снова привлекает его внимание и что он также оставляет ради других новшеств.

Мы едва начали посещать различные озёра Камберленда и Уэстморленда и привязались к некоторым из жителей, как приближался срок нашей встречи с нашим шотландским другом, и мы покинули их, чтобы продолжить путешествие.

Что касается меня, то я нисколько не сожалел.

Я уже некоторое время не выполнял своё обещание и опасался последствий разочарования демона.

Он мог остаться в Швейцарии и обрушить свою месть на моих родственников.

Эта мысль преследовала меня и мучила меня в каждый момент, когда я мог бы, иначе, вырвать себе отдых и покой.

Я ждал своих писем с лихорадочным нетерпением: если они задерживались, я был несчастен и охвачен тысячью страхов; а когда они приходили, и я видел адрес Элизабет или моего отца, я едва осмеливался читать и узнавать свою судьбу.

Иногда мне казалось, что злодей следовал за мной и может ускорить мою небрежность, убив моего товарища.

Когда эти мысли овладевали мной, я ни на минуту не оставлял Генри, следуя за ним, как его тень, чтобы защитить его от воображаемой ярости его разрушителя.

Я чувствовал себя так, будто совершил какое-то великое преступление, сознание которого преследовало меня.

Я был невиновен, но действительно навлек на свою голову ужасное проклятие, столь же смертельное, как и преступление.

Я посетил Эдинбург с вялыми глазами и умом; и всё же этот город мог бы заинтересовать самого несчастного человека. Клерваль не любил его так сильно, как Оксфорд; потому что древность последнего города была ему более приятна. Но красота и упорядоченность нового города Эдинбурга, его романтический замок и окрестности, самые восхитительные в мире, Артурово Седло, колодец Святого Бернарда и Пенглендские холмы, компенсировали ему перемену и наполняли его бодростью и восхищением. А я был нетерпелив, чтобы достичь конца своего пути.

Мы покинули Эдинбург через неделю, проезжая через Купар, Сент-Эндрюс и вдоль берегов Тэя, в Перт, где нас ждал наш друг. Но мне не было настроения смеяться и разговаривать с незнакомцами, или вникать в их чувства и планы с той доброжелательностью, которую ожидают от гостя; и соответственно я сказал Клервалю, что хочу совершить тур по Шотландии один. «Занимайся», - сказал я, - «своими делами и пусть это будет нашим местом встречи. Я могу отсутствовать месяц или два; но, прошу тебя, не вмешивайся в мои действия: оставь меня на короткое время наедине с миром и уединением; и когда я вернусь, надеюсь, это будет с более легким сердцем, более созвучным с твоим собственным характером.»

Генри хотел меня отговорить; но, видя, что я настроен на этот план, перестал возражать. Он умолял меня писать почаще. «Я бы предпочёл быть с тобой, - сказал он, - на твоих уединённых прогулках, чем с этими шотландцами, которых я не знаю: спеши же, дорогой друг, вернуться, чтобы я снова почувствовал себя хоть немного дома, что я не могу сделать в твоё отсутствие.»

Разлучившись с другом, я решил навестить какое-нибудь удалённое место в Шотландии и закончить свою работу в уединении. Я не сомневался, что монстр последует за мной и откроется мне, когда я закончу, чтобы получить своего спутника.

С этим решением я пересек северные высокогорья и выбрал одно из самых отдалённых мест Оркнейских островов в качестве сцены для своих трудов. Это было место, подходящее для такой работы, будучи едва ли чем-то большим, чем скала, чьи высокие стороны постоянно били волны. Почва была бесплодной, едва ли обеспечивая пастбище для нескольких жалких коров и овсянку для его жителей, которые состояли из пяти человек, чьи тощие и костлявые конечности выдавали свидетельство их бедного пропитания. Овощи и хлеб, когда они позволяли себе такие роскоши, и даже пресная вода, должны были добываться с материка, который находился примерно в пяти милях оттуда.

На всём острове было всего три жалких хижины, и одна из них была пустой, когда я прибыл. Я её снял. В ней было всего две комнаты, и они демонстрировали всю убогость самой крайней нищеты. Соломенная крыша провалилась, стены были неоштукатурены, а дверь висела на петлях. Я приказал её отремонтировать, купил немного мебели и въехал; событие, которое, несомненно, вызвало бы некоторое удивление, если бы все чувства крестьян не были онемевшими от нужды и убогой бедности. Как оказалось, я жил, не привлекая внимания и не испытывая беспокойства, едва ли получая благодарность за крошку пищи и одежды, которую я давал; так сильно страдание притупляет даже самые грубые ощущения у людей.

В этом уединении я посвятил утро труду; но вечером, когда позволяла погода, я гулял по каменистому морскому пляжу, чтобы слушать, как волны ревут и разбиваются у моих ног. Это была однообразная, но постоянно меняющаяся сцена. Я вспоминал Швейцарию; она сильно отличалась от этого пустынного и устрашающего пейзажа. Её холмы покрыты виноградниками, а коттеджи густо разбросаны по равнинам. Чистые озера отражают голубое и нежное небо; и, когда их тревожат ветры, их буря лишь как игра живого ребёнка по сравнению с ревом гигантского океана.

Таким образом я распределял свои занятия, когда только приехал; но по мере того как я продвигался в своей работе, она с каждым днем становилась для меня все более ужасной и тягостной. Иногда я не мог заставить себя войти в свою лабораторию в течение нескольких дней; а в другие времена я трудился днем и ночью, чтобы завершить свою работу. В самом деле, это был отвратительный процесс, которым я занимался. Во время первого эксперимента своего рода восторженный фанатизм ослеплял меня перед ужасом моей работы; мой разум был сосредоточен на продолжении моего труда, и мои глаза были закрыты на ужас моих действий. Но теперь я приступал к этому хладнокровно, и мое сердце часто болезненно реагировало на работу моих рук.

Так расположенный, занятый самым отвратительным занятием, погружённый в одиночество, где ничто не могло на мгновение отвлечь меня от самой сцены, в которой я был занят, мой дух стал неуравновешенным; я стал беспокойным и нервным. Каждое мгновение я боялся встретить моего преследователя. Иногда я сидел с глазами, устремлёнными в землю, опасаясь поднять их, чтобы они не столкнулись с объектом, которого я так страшился увидеть. Я боялся отойти от взгляда своих сотоварищей, чтобы, оставшись один, он не пришёл, чтобы забрать своего спутника.

Тем временем я продолжал работать, и моя работа уже была значительно продвинута. Я смотрел на её завершение с дрожащей и нетерпеливой надеждой, в которую я не смел себе доверять задать вопросы, но которая была перемежена смутными предчувствиями зла, которые заставляли моё сердце болеть в груди.