Письмо IV

Госпоже СЭВИЛЛ, Англия.

5 августа, 17- г.

С нами произошёл такой странный случай, что я не могу удержаться от того, чтобы записать его, хотя весьма вероятно, что вы увидите меня раньше, чем эти бумаги попадут в ваше владение.

В прошлый понедельник (31 июля) нас почти окружил лёд, который сжал корабль со всех сторон, едва оставляя ей место в море, где она могла бы плавать. Наше положение было несколько опасным, особенно так как нас окружал очень густой туман. Мы, следовательно, стали на якорь, надеясь, что произойдут изменения в атмосфере и погоде.

Около двух часов туман рассеялся, и мы увидели, простирающиеся во все стороны, огромные и неправильные ледяные равнины, казавшиеся бесконечными. Некоторые из моих спутников стонали, и мой собственный ум начал внимательнее следить за тревожными мыслями, когда вдруг наше внимание привлекло странное зрелище и отвлекло нас от нашей собственной ситуации. Мы заметили низкую повозку, укреплённую на санях и запряжённую собаками, которая двигалась на север, на расстоянии полумили: в санях сидело существо, имеющее форму человека, но, по-видимому, гигантского роста, и управляло собаками. Мы наблюдали за стремительным продвижением путешественника в телескоп, пока он не скрылся среди дальних неровностей льда.

Это появление вызвало у нас неподдельное изумление. Мы находились, как нам казалось, в сотнях миль от любого берега; но это видение, казалось, указывало на то, что на самом деле он был не так далёк, как мы предполагали. Однако, окружённые льдом, мы не могли последовать за его следом, который наблюдали с наибольшей внимательностью.

Примерно через два часа после этого происшествия мы услышали звук движущегося льда; и к ночи лёд треснул и освободил наш корабль. Тем не менее, мы оставались на месте до утра, опасаясь столкнуться в темноте с крупными рыхлыми массами льда, которые плавают после разрушения льда. Я воспользовался этим временем, чтобы немного отдохнуть.

Однако утром, как только стало светло, я вышел на палубу и обнаружил всех моряков занятыми с одной стороны судна, по-видимому, разговаривающими с кем-то в море. На самом деле это были сани, подобные тем, что мы видели раньше, которые Drift в нашу сторону ночью на большом отломке льда. Живой осталась только одна собака; но в санях находился человек, которого моряки пытались убедить войти на судно. Он был не, как казался другой путешественник, диким жителем какого-то неоткрытого острова, а европейцем. Когда я появился на палубе, капитан сказал: «Вот наш капитан, и он не позволит вам погибнуть в открытом море».

Когда незнакомец увидел меня, он обратился ко мне по-английски, хотя с иностранным акцентом. «Перед тем как я подойду на борт вашего судна, - сказал он, - не будете ли вы любезны сообщить мне, куда вы направляетесь?»

Вы можете представить мое изумление, услышав такой вопрос, адресованный мне человеком на грани гибели, и которому, как я полагал, мое судно было бы ресурсом, которым он не обменял бы на самое ценное богатство, которое может предложить земля. Я, однако, ответил, что мы находимся в путешествии для открытия северного полюса.

Услышав это, он, казалось, был доволен и согласился подняться на борт. Боже мой! Маргарет, если бы ты видела человека, который так капитулировал ради своей безопасности, твое удивление было бы безграничным. Его конечности почти окоченели, а тело ужасно истощено от усталости и страданий. Я никогда не видел человека в таком жалком состоянии. Мы попытались отнести его в каюту; но как только он покинул свежий воздух, он потерял сознание. Поэтому мы вернули его на палубу и привели в чувство, растирая его бренди и заставляя проглотить небольшое количество. Как только он показал признаки жизни, мы завернули его в одеяла и посадили рядом с трубой кухонной печи. Постепенно он восстановился и съел немного супа, который удивительным образом его укрепил.

Два дня прошли таким образом, прежде чем он смог заговорить; и я часто боялся, что его страдания лишили его разума. Когда он отчасти оправился, я перевёл его в мою собственную каюту и ухаживал за ним настолько, насколько позволяла моя обязанность. Я никогда не видел более интересного создания: его глаза обычно выражают дикую натуру и даже безумие; но бывают моменты, когда, если кто-либо проявляет к нему акт доброты или оказывает ему самую незначительную услугу, всё его лицо, как бы озаряется лучом доброжелательности и нежности, которому я никогда не видел равных. Но в целом он меланхоличен и в отчаянии; и иногда он скрежещет зубами, словно нетерпеливо ощущая тяжесть бед, что на него навалилась.

Когда мой гость немного пришёл в себя, мне было очень трудно удержать мужчин, которые хотели задать ему тысячу вопросов; но я не позволял ему подвергаться мучениям их праздного любопытства, находясь в таком физическом и душевном состоянии, восстановление которого явно зависело от полного покоя. Однако однажды лейтенант спросил: почему он пришёл так далеко по льду на таком странном транспортном средстве?

Его лицо мгновенно приняло выражение самой глубокой тьмы; и он ответил: «Чтобы разыскать того, кто бежал от меня».

«А человек, за которым вы гнались, путешествовал таким же образом?»

«Да».

«Тогда я полагаю, мы его видели; ведь накануне, перед тем как подобрать вас, мы видели, как некоторые собаки тянули сани с мужчиной на льду.»

Это привлекло внимание незнакомца; и он задал множество вопросов о маршруте, который демон, как он его называл, проделал. Вскоре после этого, когда он остался один со мной, он сказал: «Я, без сомнения, пробудил ваше любопытство, как и этих добрых людей; но вы слишком благоразумны, чтобы задавать вопросы».

- Конечно; действительно было бы очень дерзко и бесчеловечно с моей стороны беспокоить вас своим любопытством.

- И все же вы спасли меня из странной и опасной ситуации; вы благосклонно вернули меня к жизни.

Вскоре после этого он поинтересовался, думаю ли я, что разрушение льда уничтожило другие сани? Я ответил, что не могу дать ответ с какой-либо степенью достоверности; ибо лед не треснул до близкого полуночи времени, и путешественник мог успеть добраться до безопасного места до этого времени; но об этом я судить не мог.

С этого времени незнакомец казался очень нетерпеливым выйти на палубу, чтобы наблюдать за санями, которые появлялись раньше; но я убедил его остаться в каюте, так как он слишком слаб, чтобы выдержать сырость воздуха. Но я пообещал, что кто-нибудь будет наблюдать за ним и мгновенно сообщит ему, если появится какой-либо новый предмет.

Таков мой дневник о том, что связано с этим странным событием до настоящего времени. Незнакомец постепенно поправлялся, но был очень молчалив и выглядел обеспокоенным, когда кто-либо, кроме меня, входил в его каюту. Тем не менее, его манеры были настолько примирительными и мягкими, что все моряки интересовались им, хотя у них было очень мало общения с ним. Что касается меня, я начинаю любить его как брата; и его постоянное и глубокое горе вызывает во мне сочувствие и сострадание. Он, должно быть, был благородным созданием в свои лучшие дни, будучи даже теперь в упадке таким привлекательным и дружелюбным.

Я писал в одном из своих писем, моя дорогая Маргарет, что не найду друга в бескрайнем океане; и всё же я нашел человека, которого, прежде чем его дух был сломлен несчастьем, я был бы счастлив иметь в качестве брата моего сердца.

Я продолжу вести свой дневник относительно незнакомца с интервалами, если у меня появятся новые события для записи.

13 августа, 17-.

Моя привязанность к моему гостю с каждым днём растёт. Он вызывает у меня одновременно и восхищение, и жалость в поразительной степени. Как я могу видеть, как такое благородное существо разрушается несчастьем, не испытывая при этом самой глубокой скорби? Он так добр, и вместе с тем так умён; его ум так развит; и когда он говорит, хотя его слова отобраны с величайшим мастерством, они всё же текут с быстротой и непревзойдённой красноречивостью.

Теперь он намного поправился после своей болезни и постоянно находится на палубе, по-видимому, наблюдая за санями, которые идут впереди его собственных.

Тем не менее, хотя он несчастен, он не настолько поглощен своим собственным страданием, что не интересуется глубоко делами других.

Он задавал мне много вопросов о моем замысле; и я откровенно рассказал ему свою небольшую историю.

Он, казалось, был доволен доверием и предложил несколько изменений в моем плане, которые окажутся для меня чрезвычайно полезными.

В его манере нет педантизма; но все, что он делает, кажется, исходит исключительно из интереса, который он инстинктивно проявляет к благополучию окружающих его людей.

Он часто охвачен мрачным настроением, и тогда он сидит один и пытается преодолеть всю сварливость или замкнутость в своем характере.

Эти приступы проходят у него, как облако перед солнцем, хотя его уныние никогда его не покидает.

Я пытался завоевать его доверие; и я надеюсь, что мне это удалось.

Однажды я упомянул ему о желании, которое всегда испытывал - найти друга, который мог бы сочувствовать мне и направлять меня своими советами.

Я сказал, что не принадлежу к тому типу людей, кто обижается на советы.

«Я самообразован, и, возможно, я недостаточно полагаюсь на свои собственные силы.

Поэтому я хочу, чтобы мой спутник был мудрее и опытнее меня, чтобы подтверждать и поддерживать меня; и я не считал невозможным найти настоящего друга.»

«Я согласен с вами, - ответил незнакомец, - в том, что дружба является не только желанным, но и возможным приобретением. Когда-то у меня был друг, самый благородный из людей, и поэтому я имею право судить о дружбе. У вас есть надежда, и перед вами весь мир, и у вас нет причин для отчаяния. Но я--я потерял всё и не могу начать жизнь заново.»

Когда он это сказал, его лицо выразило спокойную, устойчивую печаль, которая тронула меня до глубины сердца. Но он молчал и вскоре удалился в свою каюту.

Даже сломленный духом, как он, никто не может ощущать красоту природы глубже, чем он. Звездное небо, море и всякое зрелище, которое предоставляют эти удивительные края, кажется, по-прежнему способны возвысить его душу над землей. Такой человек имеет двойное существование: он может страдать от несчастий и быть подавлен разочарованиями; однако, когда он отступает в себя, он становится подобен небесному духу, вокруг которого сияет нимб, в чьей сфере ни горе, ни глупость не осмеливаются проникнуть.

Смеешься ли ты над энтузиазмом, который я выражаю в отношении этого божественного странника? Если да, то, без сомнения, ты утратил ту простоту, которая когда-то была твоим характерным очарованием. Тем не менее, если хочешь, улыбнись теплоте моих выражений, пока я каждый день нахожу новые причины, чтобы повторять их.

19 августа, 17-.

Вчера незнакомец сказал мне: «Вы легко можете заметить, капитан Уолтон, что я пережил великие и беспрецедентные несчастья. Однажды я решил, что память об этих злодеяниях умрет со мной; но вы убедили меня изменить мое решение. Вы стремитесь к знаниям и мудрости, как когда-то и я; и я горячо надеюсь, что удовлетворение ваших желаний не окажется змеей, чтобы ужалить вас, как это произошло со мной. Я не знаю, будет ли рассказ о моих несчастьях полезен для вас, однако, если вы склонны, выслушайте мою историю. Я верю, что странные события, связанные с ней, дадут вам взгляд на природу, который может расширить ваши способности и понимание. Вы услышите о силах и происшествиях, которые вы привыкли считать невозможными; но я не сомневаюсь, что моя история в своей последовательности содержит внутренние доказательства правдивости событий, из которых она состоит.»

Вы легко можете понять, что я был очень рад предложенному сообщению; однако я не мог вынести, чтобы он вновь переживал свою печаль, рассказывая о своих несчастьях. Я испытывал наибольшее желание услышать обещанный рассказ, отчасти из любопытства, и отчасти из сильного желания улучшить его судьбу, если это было бы в моей власти. Я выразил эти чувства в своём ответе.

«Благодарю вас,» - ответил он, - «за ваше сочувствие, но это бесполезно; моя судьба почти исполнена. Я жду лишь одного события, и тогда обрету покой. Я понимаю ваше чувство,» - продолжал он, заметив, что я хотел его прервать; - «но вы заблуждаетесь, мой друг, если я могу так назвать вас; ничто не может изменить мою судьбу: послушайте мою историю, и вы увидите, как необратимо она определена.»

Затем он сказал мне, что начнёт свой рассказ на следующий день, когда я буду свободен. Это обещание вызвало у меня самые искренние благодарности. Я решил каждую ночь, когда я не занят, записывать, насколько это возможно его собственными словами, то, что он рассказал в течение дня. Если я буду занят, я, по крайней мере, сделаю заметки. Этот рукопись, без сомнения, доставит вам наибольшее удовольствие: но для меня, кто знает его и кто слышит это из его собственных уст, с каким вниманием и сочувствием я прочитаю её в какой-то будущий день!