Том I. Глава 6

По возвращении я нашёл следующее письмо от моего отца:-

«В. ФРАНКЕНШТЕЙНУ.

«МОЙ ДОРОГОЙ ВИКТОР,

«Ты, вероятно, с нетерпением ждёшь письма, чтобы узнать дату твоего возвращения к нам; и сначала я был склонен написать лишь несколько строк, просто упомянув день, когда я ожидал тебя. Но это было бы жестоким благодеянием, и я не осмеливаюсь этого сделать. Каково же будет твоё удивление, сын мой, когда, ожидая счастливого и радостного приёма, ты обнаружишь, напротив, слёзы и несчастья? И как, Виктор, я могу рассказать о нашем несчастье? Отсутствие не могло сделать тебя безразличным к нашим радостям и горестям; и как мне причинить боль отсутствующему ребёнку? Я хочу подготовить тебя к печальным новостям, но знаю, что это невозможно; даже сейчас твой глаз скользит по странице, чтобы найти слова, которые должны донести до тебя ужасные известия.

«Уильям мёртв! - это милое дитя, чьи улыбки радовали и согревали моё сердце, которое было таким мягким, но в то же время весёлым! Виктор, его убили!

«Я не буду пытаться утешить вас; просто расскажу о событиях, связанных с этим.

«В прошлый четверг (7 мая) я, моя племянница и твои два брата пошли гулять в Пленпале. Вечер был тёплый и спокойный, и мы продлили прогулку дольше обычного. Было уже сумерки, когда мы подумали о возвращении; и тогда мы обнаружили, что Уильяма и Эрнеста, которые ушли вперёд, нигде не было. Мы сели на скамейку, чтобы дождаться их возвращения. Вскоре пришёл Эрнест и спросил, не видели ли мы его брата; он сказал, что они играли вместе, что Уильям убежал, чтобы спрятаться, и что он тщетно его искал, а затем долго ждал его, но он не вернулся.

«Этот рассказ несколько встревожил нас, и мы продолжали искать его до наступления ночи, когда Элизабет предположила, что он мог вернуться домой. Его там не было. Мы вернулись снова, с факелами; ведь я не мог успокоиться, думая, что мой дорогой мальчик потерялся и подвергался всем ночным росам и сырости: Элизабет также испытывала крайнее страдание. Около пяти утра я обнаружил моего прекрасного мальчика, которого накануне я видел здоровым и полным жизни, растянутым на траве, бледным и неподвижным: отпечаток пальца убийцы был на его шее.

«Его отвезли домой, и страдание, видимое на моем лице, выдало секрет Элизабет. Она очень хотела увидеть труп. Сначала я пытался ей помешать; но она настояла и, войдя в комнату, где он лежал, поспешно осмотрела шею жертвы и, сжав руки, воскликнула: „О Боже! Я убила моего любимого младенца!«

Она упала в обморок, и ее удалось привести в себя с огромным трудом. Когда она снова очутилась в сознании, это было лишь для того, чтобы плакать и вздыхать. Она рассказала мне, что в тот же вечер Уильям поддразнивал ее, чтобы она позволила ему носить очень ценное миниатюрное изображение вашей матери, которое она имела. Эта картина исчезла и, без сомнения, была соблазном, который подтолкнул убийцу к поступку. В настоящее время у нас нет никаких следов его, хотя наши усилия по его поиску не прекращаются; но они не вернут моего любимого Уильяма.»

«Приди, дорогой Виктор; только ты можешь утешить Элизабет. Она непрестанно плачет и несправедливо обвиняет себя в его смерти; её слова пронзают моё сердце. Мы все несчастны; но разве это не станет для тебя, мой сын, дополнительным мотивом вернуться и стать нашим утешением? Твоя дорогая мать! Увы, Виктор! Теперь я говорю: слава Богу, что она не дожила до того, чтобы стать свидетелем жестокой, несчастной смерти своего младшего любимца!

«Приди, Виктор; не с мрачными мыслями о мести убийце, а с чувством мира и нежности, которые исцелят вместо того, чтобы нагноить раны наших душ. Войди в дом скорби, мой друг, но с добротой и любовью к тем, кто любит тебя, а не с ненавистью к твоим врагам.

«Твой любящий и страдающий отец,

«АЛЬФОНС ФРАНКЕНШТЕЙН.

«Женева, 12 мая, 17-.»

Клерваль, который наблюдал за моим лицом, пока я читал это письмо, был удивлён, заметив отчаяние, последовавшее за радостью, которую я сначала выразил, получив известие от друзей. Я бросил письмо на стол и закрыл лицо руками.

«Мой дорогой Франкенштейн, - воскликнул Генри, когда заметил, что я горько плачу, - ты всегда будешь несчастен? Мой дорогой друг, что же случилось?»

Я подал ему знак взять письмо, пока я ходил по комнате в крайнем волнении. Слёзы также выступили в глазах Клерваля, когда он читал рассказ о моём несчастье.

«Я не могу предложить тебе никакого утешения, мой друг, - сказал он; - твоё бедствие невосполнимо. Что ты намерен делать?»

«Сразу же отправиться в Женеву: пойдём со мной, Генри, чтобы заказать лошадей.»

Во время нашей прогулки Клерваль старался поднять мне настроение. Он делал это не с помощью обычных тем для утешения, а проявляя истинное сочувствие. «Бедный Уильям!» - сказал он, - «это дорогой ребёнок; теперь он спит со своей ангельской матерью. Его друзья скорбят и плачут, но он в покое: он больше не ощущает хватки убийцы; земля покрывает его нежное тело, и он не знает боли. Он больше не может быть подходящим объектом для жалости; больше всего страдают оставшиеся в живых, и для них время - единственное утешение. Эти максимы стоиков, что смерть - не зло и что ум человека должен быть выше отчаяния при вечной утрате любимого существа, не следует навязывать. Даже Катон оплакивал мертвое тело своего брата.»

Клерваль говорил так, когда мы спешили по улицам; слова его отпечатались в моем сознании, и я вспоминал их потом в уединении. Но теперь, как только прибыли лошади, я поспешил сесть в кабриолет и попрощался с другом.

Моё путешествие было очень печальным. Сначала я хотел поспешить, потому что мне хотелось утешить и посочувствовать моим любимым и скорбящим друзьям; но когда я приблизился к своему родному городу, я замедлил движение. Я едва мог выдержать множество чувств, которые наполняли мой ум. Я проходил через места, знакомые с моего детства, но которые я не видел почти шесть лет. Как всё могло измениться за это время? Произошло одно внезапное и разрушительное изменение; но тысяча маленьких обстоятельств могла постепенно вызвать иные перемены, которые, хотя и происходили спокойнее, тем не менее могли быть не менее решающими. Меня охватил страх; я не осмеливался идти вперёд, боясь тысячи безымянных бед, которые заставляли меня дрожать, хотя я не мог их определить.

Я пробыл два дня в Лозанне в этом болезненном состоянии духа. Я созерцал озеро: воды были спокойны; вокруг царил покой, а снежные горы, «дворцы природы», не изменились. Постепенно спокойная и небесная картина восстановила меня, и я продолжил путь в сторону Женевы.

Дорога шла вдоль озера, которое сужалось по мере моего приближения к родному городу. Я более отчетливо разглядел черные склоны Юры и яркую вершину Монблана; я плакал как ребенок: «Дорогие горы! мое прекрасное озеро! как вы встречаете своего странника? Ваши вершины ясны; небо и озеро голубы и спокойны. Это предзнаменует мир или насмехается над моим несчастьем?»

Боюсь, мой друг, что утомлю вас, задерживаясь на этих предварительных обстоятельствах; но это были дни сравнительного счастья, и я вспоминаю их с удовольствием. Моя страна, моя любимая страна! кто, кроме уроженца, может описать то наслаждение, которое я испытывал, вновь видя твои реки, твои горы и, больше всего, твое прекрасное озеро.

Тем не менее, по мере того как я приближался к дому, горе и страх снова овладели мной. Ночь также опустилась вокруг; и когда я едва мог различать темные горы, я чувствовал еще большую мрачность. Картина представлялась огромным и тусклым сценарием зла, и я смутно предвидел, что мне суждено стать самым несчастным из людей. Увы! Я пророчествовал верно, и ошибся лишь в одном единственном обстоятельстве: что во всех тех страданиях, которые я воображал и предчувствовал, я не предполагал даже сотой части мучений, которые мне суждено было пережить.

Когда я приехал в окрестности Женевы, было совсем темно; ворота города уже были закрыты, и мне пришлось переночевать в Сешероне, деревне в полулеге к востоку от города. Небо было чистым; и, так как я не мог уснуть, я решил посетить место, где убили моего бедного Уильяма. Поскольку я не мог пройти через город, мне пришлось переправиться через озеро на лодке, чтобы добраться до Пленпале. Во время этого короткого плавания я видел, как молнии играли на вершине Монблана в самых красивых формах. Казалось, что шторм быстро приближается; и, высадившись на берег, я поднялся на низкий холм, чтобы наблюдать за его продвижением. Он приближался; небо затянулось облаками, и вскоре я почувствовал, как дождь медленно идет крупными каплями, но его сила быстро возросла.

Я оставил своё место и пошёл дальше, хотя темнота и буря усиливались с каждой минутой, и гром разразился ужасным грохотом над моей головой. Он отразился Эт-Салевом, Юрами и Альпами Савойи; яркие вспышки молнии ослепляли мои глаза, освещая озеро, заставляя его казаться огромным листом огня; затем на мгновение всё казалось кромешной тьмой, пока глаз не привык к предыдущей вспышке. Буря, как часто бывает в Швейцарии, одновременно появилась в разных частях неба. Самая сильная буря зависла точно к северу от города, над той частью озера, которая лежит между мысом Бельрив и деревней Копэ. Другая буря озаряла Юру слабыми вспышками; а третья затемняла и иногда открывала Моль - острую гору к востоку от озера.

Пока я наблюдал за бурей, такой красивой и в то же время ужасающей, я блуждал с поспешной походкой.

Эта благородная война в небе возвысила мой дух; я сжал руки и воскликнул вслух: «Вильям, дорогой ангел!

это твои похороны, это твоя погребальная песнь!» Произнеся эти слова, я заметил в темноте фигуру, которая выскользнула из-за группы деревьев рядом со мной; я замер, пристально глядя: я не мог ошибиться.

Вспышка молнии осветила предмет и ясно показала мне его форму; его гигантский рост и уродливость его облика, более ужасная, чем свойственна человечеству, мгновенно сообщили мне, что это тот мерзавец, грязный демон, которому я дал жизнь.

Что он там делал?

Неужели он (я дрожал при этой мысли) убийца моего брата?

Едва эта мысль промелькнула у меня в воображении, как я убедился в её правдивости; у меня застучали зубы, и я был вынужден опереться на дерево для поддержки.

Фигура прошла мимо меня быстро, и я потерял её в сумраке.

Ничто человеческое не могло бы уничтожить этого прекрасного ребёнка.

Он был убийцей!

Я не мог в этом сомневаться.

Само появление этой мысли было непреодолимым доказательством факта.

Я думал преследовать дьявола; но это было бы напрасно, потому что другой вспышкой я увидел его висящим среди скал почти вертикального подъёма Мон-Салева, холма, который ограничивает Пленпале с юга.

Скоро он достиг вершины и исчез.

Я остался неподвижен. Гроза прекратилась, но дождь все еще шел, и сцена была окутана непроницаемой тьмой. Я прокручивал в уме события, которые до сих пор старался забыть: весь путь моего продвижения к созданию; появление работы моих собственных рук живой у изголовья моей кровати; ее уход. Прошло уже почти два года с той ночи, когда он впервые получил жизнь; и было ли это его первым преступлением? Увы! Я выпустил в мир порочную тварь, чье наслаждение заключалось в резне и страдании; разве он не убил моего брата?

Никто не может себе представить ту муку, которую я испытывал в оставшуюся часть ночи, проведенную на открытом воздухе, холодным и промокшим. Но я не ощущал неудобств из-за погоды; мое воображение было занято сценами зла и отчаяния. Я размышлял о существе, которое я послал среди людей и наделил волей и силой достигать ужасных целей, подобных деянию, которое он только что совершил, почти как о моем собственном вампире, моем собственном духе, вырванном из могилы и вынужденном уничтожать все, что было мне дорого.

Наступил рассвет; и я направил свои шаги к городу.

Ворота были открыты; и я поспешил к дому моего отца.

Моей первой мыслью было узнать, что я знаю о убийце, и немедленно организовать погоню.

Но я остановился, когда подумал о рассказе, который мне предстояло поведать.

Существо, которого я сам создал и наделил жизнью, встретило меня в полночь среди обрывов недоступной горы.

Я также вспомнил нервную лихорадку, которой я был охвачен как раз в то время, когда датировал своё создание, и которая могла придать рассказу оттенок бреда в противном случае столь невероятного.

Я хорошо знал, что если бы кто-то другой сообщил мне такую историю, я бы воспринял её как сумасшествие.

Кроме того, странная природа животного ускользнула бы от любого преследования, даже если бы мне удалось убедить своих родственников начать его.

Кроме того, какой смысл было бы в преследовании?

Кто мог бы поймать создание, способное лазить по нависающим склонам Мон-Салев?

Эти размышления решили меня, и я решил хранить молчание.

Было около пяти утра, когда я вошёл в дом своего отца. Я приказал слугам не тревожить семью и направился в библиотеку, чтобы присутствовать на их обычном времени подъёма.

Прошло шесть лет, пролетевших как во сне, оставивших лишь одну неизгладимую отметину, и я стоял на том же месте, где в последний раз обнимал моего отца перед отъездом в Ингольштадт.

Любимый и уважаемый родитель!

Он всё ещё оставался для меня.

Я смотрел на портрет моей матери, который стоял над камином.

Это был исторический сюжет, написанный по желанию моего отца, и изображал Каролину Бофорт в агонии отчаяния, стоящую на коленях у гроба своего умершего отца.

Её одежда была деревенской, а щеки бледные; но в облике чувствовалось достоинство и красота, которые почти не позволяли испытывать жалость.

Под этим портретом была миниатюра Уильяма; и слёзы текли у меня из глаз, когда я на неё смотрел.

Пока я занимался этим, вошёл Эрнест: он услышал, как я пришёл, и поспешил меня встретить.

Он выразил печальное наслаждение, увидев меня: «Добро пожаловать, мой дорогой Виктор», - сказал он.

Ах!

Я бы хотел, чтобы вы пришли три месяца назад, тогда бы вы нашли нас всех радостными и довольными.

Но теперь мы несчастливы; и, боюсь, слезы вместо улыбок встретят вас.

Наш отец выглядит таким печальным: это ужасное событие, похоже, возродило в его памяти горе по поводу смерти мамы.

Бедная Элизабет тоже совсем неутешна.» Эрнест начал плакать, говоря эти слова.

«Не стоит», - сказал я, - «встречать меня так; постарайтесь быть более спокойными, чтобы я не был абсолютно несчастен в момент входа в дом отца после такого долгого отсутствия. Но скажите мне, как мой отец переносит свои несчастья? И как моя бедная Элизабет?»

«Ей действительно нужна утешение; она обвиняла себя в том, что стала причиной смерти моего брата, и это делало её очень несчастной. Но раз убийца был обнаружен--»

«Убийца обнаружен! Боже мой! как это возможно? кто мог бы попытаться его преследовать? Это невозможно; так же, как пытаться догнать ветер или сдержать горный поток соломинкой.»

«Я не знаю, что вы имеете в виду; но мы все были очень несчастны, когда её обнаружили. Сначала никто не хотел верить; и даже сейчас Элизабет не убеждена, несмотря на все доказательства. Действительно, кто поверит, что Жюстина Мориц, такая приятная и любящая всю семью, может вдруг стать настолько крайне злой?»

«Жюстина Мориц! Бедная, бедная девочка, она обвиняемая? Но это несправедливо; все это знают; никто в это не верит, не так ли, Эрнест?»

«Сначала никто не верил; но выяснились несколько обстоятельств, которые почти заставили нас поверить: и её собственное поведение было настолько запутанным, что добавило к доказательствам фактам такую тяжесть, что, боюсь, не оставляет надежды на сомнение. Но сегодня её подвергнут суду, и тогда вы всё услышите.»

Он рассказал, что в то утро, когда было обнаружено убийство бедного Уильяма, Жюстин заболела и была прикована к постели; и через несколько дней один из слуг, случайно осмотрев одежду, которую она носила в ночь убийства, обнаружил в её кармане портрет моей матери, который был признан искушением убийцы. Слуга немедленно показал его одному из других, кто, не сказав ни слова ни одной из членов семьи, пошёл к магистрату; и по их показаниям Жюстин была арестована. Когда её обвинили в этом преступлении, бедная девушка в значительной степени подтвердила подозрения своим крайним смущением.

Это была странная история, но она не поколебала моей веры; и я ответил серьёзно: «Вы все ошибаетесь; я знаю убийцу. Жюстин, бедная, добрая Жюстин, невинна.»

В тот момент вошёл мой отец. Я увидел на его лице глубокую печаль, но он старался встретить меня приветливо; и, после того как мы обменялись нашими скорбными приветствиями, он хотел бы перейти на другую тему, кроме нашего несчастья, если бы не воскликнул Эрнест: «Господи Боже, папа! Виктор говорит, что он знает, кто убил бедного Уильяма.»

«К сожалению, и мы тоже знаем,» ответил мой отец; «ибо, действительно, я бы предпочёл оставаться в вечном неведении, чем обнаружить столько порочности и неблагодарности в том, кого я так высоко ценил.»

«Мой дорогой отец, вы ошибаетесь; Жюстина невиновна.»

«Если это так, то не дай Бог, чтобы она страдала как виновная. Сегодня её будут судить, и я надеюсь, я искренне надеюсь, что её оправдают.»

Эта речь успокоила меня. Я был твердо убежден в своем разуме, что Жюстина, да и каждый человек, не виновна в этом убийстве. Поэтому я не опасался, что какие-либо косвенные доказательства могут быть представлены достаточно сильными, чтобы осудить ее; и, в этом уверенности, я успокоил себя, ожидая суда с нетерпением, но не предсказывая плохого результата.

Скоро к нам присоединилась Элизабет.

Время сильно изменило её облик с тех пор, как я в последний раз видел её.

Шесть лет назад она была милой, добродушной девушкой, которую все любили и ласкали.

Теперь она была женщиной по росту и выражению лица, которые были необыкновенно прекрасны.

Открытое и широкое лобное место указывало на хороший ум, сочетающийся с великой откровенностью характера.

Её глаза были карие и выражали мягкость, а теперь, после недавних страданий, они были полны печали.

Её волосы были богатого тёмно-рыжего цвета, кожа светлая, а фигура изящная и грациозная.

Она встретила меня с величайшей любовью.

«Ваш приезд, мой дорогой двоюродный брат, - сказала она, - наполняет меня надеждой.

Возможно, вам удастся найти способ оправдать мою бедную невинную Жюстину.

Увы!

кто будет в безопасности, если ее обвинят в преступлении?

Я полагаюсь на ее невиновность так же, как на свою собственную.

Наше несчастье тем более тяжело для нас; мы потеряли не только этого милого любимого мальчика, но и эту бедную девушку, которую я искренне люблю, должна постичь еще более ужасная судьба.

Если ее осудят, я больше никогда не узнаю радости.

Но этого не будет, я уверена, этого не будет; и тогда я снова буду счастлива, даже после печальной смерти моего маленького Уильяма.

«Она невиновна, моя Элизабет», - сказала я, - «и это будет доказано; не бойся ничего, но пусть твой дух ободряется уверенностью в ее оправдании».

«Как вы добры! все остальные верят в ее вину, и это сделало меня несчастной; ведь я знала, что это невозможно: и видеть, что все остальные предвзяты столь смертельно, заставляло меня терять надежду и впадать в отчаяние». Она плакала.

«Милая племянница», - сказал мой отец, - «вытирай свои слёзы. Если она, как ты считаешь, невинна, полагайся на справедливость наших судей и на ту энергичность, с которой я предотвращу малейшую тень пристрастия.»