Том I. Глава 4

Это было в унылую ноябрьскую ночь, когда я увидел осуществление своих трудов. С тревогой, почти доходящей до агонии, я собрал вокруг себя орудия жизни, чтобы вдохнуть искру бытия в безжизненную вещь, лежавшую у моих ног. Был уже час ночи; дождь мрачно барабанил по стеклам, и моя свеча почти догорела, когда, по мерцающему свету полузатухающего огня, я увидел, как открылся тусклый желтый глаз существа; оно тяжело дышало, и судорожное движение потрясло его конечности.

Как я могу описать свои эмоции при этой катастрофе, или как очертить убожество того, кого с таким бесконечным трудом и заботой я пытался создать? Его конечности были пропорциональны, и я выбрал для него красивые черты лица. Красивые! - Великий Бог! Его желтая кожа едва ли покрывала работу мышц и артерий под ней; его волосы были блестящего черного цвета и струились; зубы имелись жемчужно-белого цвета; но эти роскоши лишь создавали более ужасный контраст с его водянистыми глазами, которые казались почти того же цвета, что и сероватые белые глазницы, в которых они были посажены, его морщинистым лицом и прямыми черными губами.

Разные несчастья жизни не так изменчивы, как чувства человеческой природы.

Я усердно работал почти два года, с единственной целью - вдохнуть жизнь в неодушевлённое тело.

Ради этого я лишил себя отдыха и здоровья.

Я жаждал этого с такой страстью, что она значительно превышала меру; но теперь, когда я завершил, красота мечты исчезла, и сердце моё наполнилось бездыханным ужасом и отвращением.

Не в силах вынести вид существа, которое я создал, я выскочил из комнаты и долго топтался по своей спальне, не в силах привести свои мысли в порядок для сна.

Наконец усталость сменила тот хаос, который я переживал прежде; и я бросился на кровать в одежде, стараясь найти несколько мгновений забвения.

Но это было напрасно: я действительно спал, но меня беспокоили самые дикие сны.

Я подумал, что вижу Элизабет, в полном здравии, гуляющую по улицам Ингольштадта.

Радостный и удивлённый, я обнял её; но как только я запечатлел первый поцелуй на её губах, они побледнели до цвета смерти; её черты, казалось, изменились, и мне показалось, что я держу на руках труп моей умершей матери; саван окутывал её фигуру, и я видел могильных червей, ползающих в складках фланели.

Я вздрогнул во сне от ужаса; холодная роса покрыла мой лоб, зубы стучали, и каждое движение моего тела стало судорожным; когда, при тусклом жёлтом свете луны, пробивающемся сквозь ставни окна, я увидел мерзавца - несчастного монстра, которого я создал.

Он поднял занавес кровати; и его глаза, если их можно так назвать, были устремлены на меня.

Его челюсти открылись, и он пробормотал какие-то невнятные звуки, а на щеках возникла усмешка.

Он, возможно, хотел говорить, но я не слышал; одна рука была протянута, казалось, чтобы удержать меня, но я вырвался и помчался вниз по лестнице.

Я укрылся во дворе дома, в котором жил; там я находился всю оставшуюся ночь, ходя взад и вперед в полном волнении, внимательно прислушиваясь, ловя и опасаясь каждого звука, будто он мог возвещать о приближении демонического трупа, которому я так ужасно даровал жизнь.

О! ни один смертный не смог бы выдержать ужас этого лица. Мумию, вновь оживлённую, нельзя было бы назвать такой уродливой, как этого несчастного. Я видел его, когда он был ещё не завершён; тогда он был уродлив; но когда те мышцы и суставы стали способны к движению, это стало существом, какое даже Данте не смог бы себе вообразить.

Я провёл ночь жалко. Иногда мой пульс бился так быстро и слабо, что я ощущал пульсацию каждой артерии; в другие моменты я почти падал на землю от апатии и крайней слабости. Смешанное с этим ужасом, я чувствовал горечь разочарования: мечты, которые были для меня питанием и приятным отдыхом в течение столь долгого времени, теперь стали для меня адом; и перемена была так быстра, поражение так полным!

Утро, мрачное и дождливое, наконец наступило и открыло моим бессонным и болящим глазам церковь Ингольштадта, её белую башню и часы, которые показывали шестой час. Прислужник открыл ворота двора, который той ночью служил для меня убежищем, и я вышел на улицы, шагая по ним быстрым шагом, как будто хотел избежать мерзавца, которого, по моему страху, каждый поворот улицы мог бы показать мне. Я не осмеливался возвращаться в квартиру, которую занимал, но чувствовал себя вынужденным спешить вперёд, несмотря на дождь, который лил с черного и безрадостного неба.

Я продолжал идти таким образом некоторое время, стараясь с помощью физических упражнений облегчить груз, который давил на мой ум. Я пересекал улицы, не имея ясного представления о том, где я нахожусь, и что я делаю. Моё сердце колотилось от болезни страха; и я спешил неровными шагами, не осмеливаясь оглянуться вокруг:

Как тот, кто по одинокой дороге Идёт в страхе и ужасе, И, однажды обернувшись, идёт дальше, И больше не поворачивает головы; Потому что он знает, что ужасный демон Идёт прямо за ним.

Продвигаясь таким образом, я в конце концов оказался напротив гостиницы, где обычно останавливались различные дилиджансы и повозки. Здесь я сделал паузу, сам не зная, почему; но я несколько минут стоял, не отводя глаз от экипажа, который приближался ко мне с другого конца улицы. Когда он подошел ближе, я заметил, что это швейцарский дилижанс: он остановился ровно там, где я стоял; и, когда дверь открылась, я увидел Генри Клерваля, который, увидев меня, мгновенно вскочил. «Дорогой Франкенштейн, - воскликнул он, - как я рад тебя видеть! Какое счастье, что ты оказался здесь в тот самый момент, когда я собирался выйти!»

Ничто не могло сравниться с моей радостью при виде Клерваля; его присутствие возвращало в мои мысли моего отца, Элизабет и все те сцены дома, так дорогие моей памяти.

Я сжала его руку и в тот же момент забыла свой ужас и несчастья; я внезапно, и впервые за многие месяцы, почувствовала спокойную и безмятежную радость.

Поэтому я встретила моего друга самым сердечным образом, и мы направились к моему колледжу.

Клерваль продолжал говорить еще некоторое время о наших общих друзьях и о своем счастье в том, что ему разрешили приехать в Ингольштадт.

«Вы можете легко поверить, - сказал он, - насколько было трудно убедить моего отца в том, что для торговца совсем не обязательно не понимать ничего, кроме бухгалтерии; и, по правде говоря, я полагаю, что оставил его неверующим до конца, ибо его постоянный ответ на мои неустанные просьбы был таким же, как у голландского учителя в „Викаре Уэйкфилда«: „У меня десять тысяч флоринов в год без греческого, я ем с аппетитом без греческого«. Но его любовь ко мне в конце концов преодолела его неприязнь к учению, и он позволил мне предпринять путешествие в страну знаний.»

«Мне доставляет огромную радость видеть вас; но скажите, как вы оставили моего отца, братьев и Элизабет?»

«Очень хорошо и очень рад, только немного тревожусь, что они так редко слышат от вас. Кстати, я собираюсь сам немного отчитывать вас за их счёт.-Но, мой дорогой Франкенштейн,» продолжал он, внезапно останавливаясь и пристально глядя мне в глаза, «я раньше не заметил, как вы больны; такие тощий и бледный; вы выглядите так, как будто несколько ночей не спали.»

«Вы правильно догадались; в последнее время я был так поглощён одним занятием, что не позволял себе достаточно отдыхать, как вы видите: но я надеюсь, искренне надеюсь, что все эти заботы теперь закончены, и что, наконец, я свободен.»

Я слишком сильно дрожал; я не мог вынести мысль о происшедшем, и тем более ссылаться на события прошлой ночи.

Я шел быстрым шагом, и вскоре мы прибыли в мой колледж.

Затем я задумался, и эта мысль заставила меня содрогнуться: существо, которого я оставил в своей квартире, могло до сих пор находиться там, живое и блуждающее.

Я боялся увидеть этого монстра; но еще больше я боялся, что Генри его увидит.

Умоляя его остаться на пару минут внизу на лестнице, я помчался к собственной комнате.

Моя рука уже лежала на замке двери, прежде чем я пришел в себя.

Тогда я остановился; и меня охватил холодный дрожь.

Я резко распахнул дверь, как обычно делают дети, когда ожидают, что на другой стороне для них будет ждать призрак; но ничего не появилось.

Я робко ступил внутрь: квартира была пуста; и моя спальня тоже была освобождена от своего ужасного гостя.

Я едва мог поверить, что со мной может случиться столь великая удача; но когда я убедился, что мой враг действительно бежал, я хлопнул в ладоши от радости и побежал к Клервалю.

Мы поднялись в мою комнату, и слуга вскоре принес завтрак; но я не мог себя сдерживать. Меня овладела не только радость; я чувствовал, как мое тело дрожит от избытка чувствительности, и мой пульс бился быстро. Я не мог оставаться ни на мгновение на одном месте; я перепрыгивал через стулья, хлопал в ладоши и громко смеялся. Сначала Клерваль приписал мои необычные настроения радости по случаю его приезда; но когда он стал наблюдать за мной внимательнее, он увидел дикую искру в моих глазах, которую не мог объяснить; а мой громкий, не сдержанный, бессердечный смех испугал и поразил его.

«Мой дорогой Виктор, - воскликнул он, - что, ради Бога, произошло? Не смейся так. Как же ты болен! Что стало причиной всего этого?»

«Не спрашивай меня, - закричал я, закрыв руками глаза, потому что мне показалось, что на комнату скользнул ужасный призрак; - он может рассказать... О, спаси меня! спаси меня!» Я воображал, что монстр схватил меня; я яростно боролся и упал в обморок.

Бедный Клерваль! Что он должен был чувствовать? Встреча, которой он так радовался, так странно обернулась горечью. Но я не был свидетелем его скорби; ибо я был безжизнен и долго, очень долго приходил в себя.

Это стало началом нервной лихорадки, которая держала меня несколько месяцев. Всё это время Генри был моей единственной медсестрой. Позже я узнала, что, зная преклонный возраст отца и его непригодность для столь долгого пути, и то, как тяжелой моя болезнь сделает Элизабет, он избавил их от этого горя, скрывая степень моего расстройства. Он знал, что у меня не может быть более доброй и внимательной няни, чем он сам; и, твёрдо надеясь на мое выздоровление, он не сомневался, что вместо того, чтобы причинить вред, он совершил по отношению к ним самый добрый поступок.

Но на самом деле я был очень болен; и, несомненно, ничто кроме безграничной и неустанной заботы моего друга не могло вернуть меня к жизни. Образ чудовища, которому я даровал существование, был всегда перед моими глазами, и я непрестанно бредил о нем. Несомненно, мои слова удивили Генри: сначала он считал их блужданиями моего расстроенного воображения; но настойчивость, с которой я постоянно возвращался к одной и той же теме, убедила его, что мое заболевание действительно возникло вследствие какого-то необычного и ужасного события.

Очень медленно, и с частыми рецидивами, которые пугали и огорчали моего друга, я выздоравливал. Я помню, как впервые снова стал способен с каким-то удовольствием наблюдать внешние объекты, я заметил, что опавшие листья исчезли, а молодые почки прорастают на деревьях, затеняющих мое окно. Это была божественная весна; и сезон во многом способствовал моему выздоровлению. Я также почувствовал, что в моей груди возрождаются чувства радости и привязанности; моя мрачность исчезла, и вскоре я стал таким же жизнерадостным, каким был до того, как на меня напала роковая страсть.

«Дорогой Клэрвал», воскликнул я, «как же вы добры, как вы мне хороши. Эта вся зима, вместо того чтобы быть проведенной за учебой, как вы себе обещали, была потрачена в моей больничной комнате. Как же я когда-нибудь смогу вам отплатить? Я чувствую величайшее раскаяние за разочарование, ради которого я стал причиной; но вы простите меня.»

«Ты полностью мне возместишь, если не будешь расстраиваться, а скорее поправишься; и раз ты выглядишь в таком хорошем настроении, могу ли я заговорить с тобой на одну тему, не так ли?»

Я задрожал. Одна тема! Что же это могло быть? Мог ли он намекать на объект, о котором я даже не смел думать?

«Возьми себя в руки», - сказал Клерваль, заметив изменение моего цвета лица, - «я не буду об этом говорить, если это тебя тревожит; но твой отец и двоюродный брат были бы очень счастливы, если бы получили от тебя письмо, написанное тобой собственноручно. Они почти не знают, как ты болел, и тревожатся из-за твоего долгого молчания.»

«Это всё? Мой дорогой Генри. Как ты мог подумать, что моя первая мысль не устремится к этим дорогим, дорогим друзьям, которых я люблю и которые так заслуживают моей любви.»

«Если это ваше нынешнее настроение, мой друг, вам, возможно, будет приятно увидеть письмо, которое уже несколько дней лежит здесь для вас: это от вашего кузена, как я полагаю.»