Том II. Глава 7

«Такова была история моих любимых крестьян. Она глубоко меня впечатлила. Я научился, благодаря взглядам на общественную жизнь, которые она развивала, восхищаться их добродетелями и порицать пороки человечества.

«Пока я смотрел на преступление как на далёкое зло; доброжелательность и щедрость всегда были передо мной, вызывая во мне желание самому стать участником живой сцены, где проявлялось и показывалось так много восхитительных качеств. Но, рассказывая о развитии моего интеллекта, я не должен опускать обстоятельство, которое произошло в начале августа того же года.

«Однажды ночью, во время моего обычного посещения соседнего леса, где я собирал себе пищу и приносил домой дрова для моих защитников, я нашёл на земле кожаный чемодан, содержащий несколько предметов одежды и несколько книг. Я с жадностью схватил эту находку и вернулся с ней в свою лачугу. К счастью, книги были написаны на языке, элементы которого я усвоил в доме; это были «Потерянный рай», том «Жизней Плутарха» и «Страдания Вернера». Обладание этими сокровищами принесло мне огромную радость; теперь я постоянно изучал и упражнял свой ум на этих историях, в то время как мои друзья были заняты своими обычными делами.»

«Я едва могу описать вам влияние этих книг.

Они вызвали во мне бесконечное множество новых образов и ощущений, которые иногда возносили меня в экстаз, но чаще погружали в глубокое уныние.

В "Страданиях Вертера", помимо интереса к простой и трогательной истории, обсуждаются столь многие мнения и проливается столько света на те темы, которые до этого были для меня непонятны, что я находил в ней неиссякаемый источник размышлений и изумления.

Нежные и домашние манеры, которые она описывает, сочетающиеся с возвышенными чувствами и переживаниями, направленными на нечто вне себя, хорошо согласовывались с моим опытом среди моих покровителей и с потребностями, которые постоянно жили в моем собственном сердце.

Но я считал самого Вертера более божественным существом, чем я когда-либо видел или представлял; его характер не содержал притворства, но проникал глубоко.

Рассуждения о смерти и самоубийстве были рассчитаны на то, чтобы наполнить меня удивлением.

Я не претендовал на рассмотрение суть дела, но склонялся к мнению героя, о чьей смерти я плакал, не понимая этого до конца.

«Однако, читая, я лично обращался к своим чувствам и состоянию. Я чувствовал себя похожим, но в то же время странно не похож на существ, о которых я читал и чьи разговоры я был слушателем. Я сочувствовал им и частично понимал, но в уме я был неформирован; я не зависел ни от кого и ни с кем не был связан. «Путь моего ухода был свободен»; и никто не оплакивался моим уничтожением. Моя личность была ужасна, а мой рост гигантский: что это значит? Кто я? Кто я? Откуда я пришёл? Какова моя цель? Эти вопросы постоянно повторялись, но я не мог их решить.

«Том „Жизнеописаний« Плутарха, который у меня был, содержал истории первых основателей древних республик.

Эта книга произвела на меня совершенно иной эффект, чем „Страдания Вертера«.

Из воображений Вертера я узнавал уныние и мрачность, а Плутарх научил меня возвышенным мыслям; он возвышал меня над жалкой сферой моих собственных размышлений, чтобы восхищаться и любить героев прошлых эпох.

Многое из прочитанного мной превышало мои понимание и опыт.

У меня было весьма смутное представление о королевствах, обширных землях, могучих реках и безбрежных морях.

Но я совершенно не знал городов и больших скоплений людей.

Хижина моих опекунов была единственной школой, в которой я изучал природу человека; но эта книга открыла новые и могучие сцены действий.»

Я читал о людях, участвующих в общественных делах, управляющих или истребляющих свой вид.

Я чувствовал, как во мне вспыхивает величайшее рвение к добродетели и отвращение к пороку, насколько я понимал значение этих терминов, относительное, как я их применял, исключительно к удовольствию и боли.

Вызванный этими чувствами, я, естественно, был склонен восхищаться мирными законотворцами - Нумой, Солоном и Ликургом - в отличие от Ромула и Тесея.

Патриархальный образ жизни моих покровителей заставил эти впечатления прочно закрепиться в моём разуме; возможно, если бы моё первое знакомство с человечеством состоялось с молодым солдатом, жаждущим славы и кровопролития, я бы впитал другие ощущения.

«Но „Потерянный рай« пробудил иные, гораздо более глубокие эмоции.

Я читал его, как читал и другие тома, которые попадали мне в руки, как истинную историю.

Он трогал каждое чувство удивления и благоговения, которые могла вызвать картина всемогущего Бога, воюющего со своими созданиями.

Я часто сопоставлял различные ситуации, так как их сходство поразило меня, со своей собственной.

Как и Адам, я был создан, по-видимому, не связанным никакой связью с другими существами; но его состояние было во всем другом совершенно иным, чем мое.

Он вышел из рук Бога совершенным созданием, счастливым и процветающим, охраняемым особой заботой своего Создателя; ему позволялось общаться с существами высшей природы и получать знания от них: но я был несчастен, беспомощен и одинок.

Много раз я считал Сатану более подходящим символом моего состояния; ибо часто, как и он, когда я смотрел на счастье моих покровителей, во мне поднималась горькая жгучая зависть.

«Ещё одно обстоятельство укрепило и подтвердило эти чувства.

Вскоре после моего прибытия в лачугу я обнаружил несколько бумаг в кармане платья, которое я взял из вашей лаборатории.

Сначала я их игнорировал; но теперь, когда я смог расшифровать символы, в которых они были написаны, я начал изучать их с усердием.

Это был ваш дневник за четыре месяца, предшествовавшие моему созданию.

Вы подробно описали в этих записях каждый шаг, который вы предпринимали в ходе вашей работы; эта история была смешана с рассказами о домашних событиях.

Вы, без сомнения, помните эти бумаги.

Вот они.

Во всем, что касается моего проклятого происхождения, в них есть связь; весь ряд отвратительных обстоятельств, которые его породили, показан; дана мельчайшая характеристика моего омерзительного и противного лица, в языке, который рисовал ваши собственные ужасы и делал мои незабываемыми.

Мне стало тошно, когда я читал.

«Ненавистный день, когда я получил жизнь!» - воскликнул я в муках.

«Проклятый Создатель!

Почему ты создал такое ужасное чудовище, что даже ты сам отворачивался от меня с отвращением?

Бог из жалости создал человека красивым и привлекательным по своему образу; но моя форма - это отвратительный образ твой, еще ужаснее из-за самого своего сходства.

Сатана имел своих спутников, собратьев-демонов, чтобы восхищаться им и поддерживать; а я одинок и ненавистен.

«Это были размышления моих часов уныния и одиночества; но когда я созерцал добродетели крестьян, их милые и благожелательные натуры, я убеждал себя, что когда они узнают о моем восхищении их добродетелями, они пожалеют меня и не обратят внимания на мою физическую уродливость. Могли ли они отвергнуть с порога того, кто, каким бы чудовищным он ни был, просил у них сострадания и дружбы? Я решил, по крайней мере, не отчаиваться, а всеми способами готовиться к встрече с ними, которая определит мою судьбу. Я отложил эту попытку еще на несколько месяцев; ведь важность её успеха вызывала у меня страх, что я могу потерпеть неудачу. Кроме того, я заметил, что мой разум с каждым днем опыта улучшался настолько, что мне не хотелось начинать это предприятие, пока еще несколько месяцев не прибавят мне мудрости.

«За это время в коттедже произошло несколько изменений. Присутствие Сафи приносило счастье его обитателям; и я также заметил, что там воцарился больший достаток. Феликс и Агата проводили больше времени в развлечениях и разговорах, а в их трудах им помогали слуги. Они не казались богатыми, но были довольны и счастливы; их чувства были спокойными и мирными, в то время как мои становились с каждым днем все более бурными. Увеличение знаний лишь яснее открывало мне, каким несчастным изгнанником я являюсь. Я лелеял надежду, это правда; но она исчезала, когда я видел свое отражение в воде или свою тень в лунном свете, словно это хрупкое изображение и та непостоянная тень.

«Я старался подавить эти страхи и укрепить себя к испытанию, которое через несколько месяцев я решил пройти; и иногда я позволял своим мыслям, не сдерживаемым разумом, блуждать по полям Рая и осмеливался воображать милых и прекрасных существ, сочувствующих моим чувствам и подбадривающих мою мрачность; их ангельские лица источали улыбки утешения. Но это было всего лишь сновидение: никакая Ева не утешала мои печали и не делила мои мысли; я был один. Я вспоминал мольбу Адама к его Творцу; но где же была моя? Он оставил меня, и, в горечи своего сердца, я проклял его.»

«Так прошла осень.

Я с удивлением и печалью наблюдал, как листья увядают и падают, и природа снова принимает бесплодный и мрачный вид, который она имела, когда я впервые увидел леса и прекрасную луну.

Тем не менее, я не обращал внимания на мрачность погоды; мое телосложение больше подходило для выносливости к холоду, чем к жаре.

Но главным моим удовольствием был вид цветов, птиц и всей яркой одежды лета; когда это меня покинуло, я обратил больше внимания на жителей коттеджей.

Их счастье не уменьшилось из-за отсутствия лета.

Они любили и сочувствовали друг другу; и их радости, зависящие друг от друга, не прерывались случайностями, происходившими вокруг них.»

Чем больше я их видел, тем сильнее становилось моё желание обрести их защиту и доброту; моё сердце стремилось быть известным и любимым этими дружелюбными существами: видеть, как их милые взгляды обращаются ко мне с нежностью, было пределом моих амбиций.

Я не осмеливался думать, что они отвернутся от меня с презрением и ужасом.

Бедные, которые останавливались у их двери, никогда не были прогнаны.

Я просил, это правда, о большем, чем немного еды или отдыха; мне была нужна доброта и сочувствие; но я не считал себя совсем недостойным этого.

«Зима продвигалась, и целый оборот времён года произошёл с тех пор, как я пробудился к жизни. В это время всё моё внимание было сосредоточено исключительно на моём плане проникнуть в коттедж моих защитников. Я перебрал множество проектов; но тот, на котором я окончательно остановился, заключался в том, чтобы войти в жилище, когда слепой старик будет один. У меня хватило проницательности, чтобы понять, что неестественная уродливость моей внешности была главным объектом ужаса у тех, кто когда-либо видел меня. Мой голос, хотя и резкий, не был страшным; поэтому я подумал, что если в отсутствие его детей я смогу заручиться доброй волей и посредничеством старого Де Лейси, возможно, при его помощи меня будут терпеть мои младшие защитники.»

«Однажды, когда солнце освещало красные листья, рассыпанные по земле, и распространяло радость, хотя и не давало тепла, Сафи, Агата и Феликс отправились на долгую прогулку по деревне, а старик, по собственной просьбе, остался один в коттедже. Когда его дети ушли, он взял гитару и сыграл несколько печальных, но нежных мелодий, более сладких и печальных, чем я когда-либо слышал, как он играет. Сначала его лицо озарилось удовольствием, но по мере продолжения на смену пришли задумчивость и грусть; в конце концов, отложив инструмент, он сел, погруженный в размышления.»

«Моё сердце билось быстро; это был час и момент испытания, который решал мои надежды или осуществлял мои страхи. Слуги ушли на ближайшую ярмарку. Всё было спокойно в доме и вокруг него: это была отличная возможность; однако, когда я начал осуществлять свой план, мои конечности отнялись, и я упал на землю. Снова я поднялся и, собрав всю твердость, которой обладал, убрал доски, которые я положил перед своей лачугой, чтобы скрыть своё укрытие. Свежий воздух оживил меня, и, с обновлённой решимостью, я приблизился к двери их домика.

Я постучал. «Кто там?» - сказал старик. - «Входите».

Я вошёл; «Простите за это вторжение, - сказал я, - я путешественник, нуждающийся в небольшом отдыхе; вы очень бы меня выручили, если бы позволили мне оставаться несколько минут у огня.»

«Входите, - сказал Де Лейси, - и я постараюсь чем смогу облегчить ваши нужды; но, к сожалению, моих детей нет дома, и, поскольку я слеп, боюсь, мне будет трудно добыть для вас еду.»

«Не беспокойтесь, мой добрый хозяин, у меня есть еда; мне нужны только тепло и отдых.»

Я сел, и воцарилась тишина. Я знал, что каждая минута для меня дорога, но оставался нерешительным, с чего начать беседу; когда старик обратился ко мне:

«По вашей речи, странник, я полагаю, вы мой соотечественник; вы француз?»

«Нет; но меня воспитывала французская семья, и я понимаю только этот язык. Сейчас я собираюсь попросить защиты у некоторых друзей, которых искренне люблю и на чьё благосклонное отношение имею некоторые надежды.»

«А это немцы?»

«Нет, они французы. Но давайте сменим тему. Я несчастное и покинутое создание; я оглядываюсь вокруг, и у меня нет ни родни, ни друзей на земле. Эти милые люди, к которым я иду, никогда меня не видели и мало знают обо мне. Я полна страхов; ибо если я потерплю неудачу там, я навсегда останусь изгоем в этом мире.»

«Не отчаивайтесь. Быть без друзей действительно несчастье; но сердца людей, когда они не предвзяты явными личными интересами, полны братской любви и милосердия. Полагайтесь, следовательно, на свои надежды; и если эти друзья хорошие и милые, не отчаивайтесь.»

«Они добры - они самые замечательные существа на свете; но, к несчастью, они предвзято относятся ко мне. У меня хорошие наклонности; моя жизнь до сих пор была безвредной и, в некоторой степени, полезной; но роковое предубеждение затмевает их глаза, и там, где они должны видеть чувствительного и доброго друга, они видят лишь отвратительное чудовище».

«Это действительно печально; но если вы действительно безупречны, не можете ли вы развеять их заблуждение?»

«Я собираюсь взяться за эту задачу; и именно по этой причине я испытываю столь сильный ужас. Я нежно люблю этих друзей; я, без их ведома, уже много месяцев проявлял по отношению к ним ежедневную доброту; но они считают, что я хочу навредить им, и именно это предубеждение я хочу преодолеть».

«Где живут эти друзья?»

«Рядом с этим местом».

«Старик сделал паузу, а затем продолжил: „Если вы безоговорочно доверитесь мне и расскажете все подробности вашей истории, возможно, я смогу помочь развеять их заблуждения. Я слеп и не могу судить о вашем лице, но в ваших словах есть что-то, что убеждает меня в вашей искренности. Я беден и изгнан, но мне доставит истинное удовольствие быть хоть чем-то полезным для человеческого существа.«

„Превосходный человек! Благодарю вас и принимаю ваше щедрое предложение. Вы поднимаете меня из пыли этой добротой; и я надеюсь, что с вашей помощью меня не изгонят из общества и симпатии ваших собратьев по человечеству.«

„Боже упаси! Даже если бы вы были действительно преступником; ведь это только вгоняет вас в отчаяние, а не побуждает к добродетели. Я тоже несчастен; меня и мою семью осудили, хотя мы невиновны: судите сами, если я не сочувствую вашим несчастьям.«

«Как же я могу отблагодарить вас, мой лучший и единственный благодетель? Именно с ваших уст я впервые услышал голос доброты, обращенной ко мне; я буду вечно благодарен; и ваша нынешняя человечность уверяет меня в успехе среди тех друзей, с которыми я собираюсь встретиться.»

«Можно ли узнать имена и место жительства этих друзей?»

Я замялся. Это, подумал я, был момент решения, который должен был либо лишить меня счастья, либо даровать его навсегда. Я тщетно пытался собрать достаточно твердости, чтобы ответить ему, но усилие разрушило все мои оставшиеся силы; я опустился на стул и всхлипывал вслух. В этот момент я услышал шаги моих младших защитников. У меня не было времени терять; схватив руку старика, я закричал: «Сейчас время!-спасите и защитите меня! Вы и ваша семья - те друзья, которых я ищу. Не покидайте меня в час испытания!»

«'Великий Бог!' - воскликнул старик, - 'кто ты?'

«В этот момент дверь коттеджа открылась, и вошли Феликс, Сафи и Агата. Кто может описать их ужас и ужас, когда они увидели меня? Агата упала в обморок; а Сафи, не в силах позаботиться о подруге, выбежала из хижины. Феликс бросился вперёд и с сверхъестественной силой вырвал меня из отца, к коленям которого я цеплялась: в порыве ярости он сбил меня на землю и жестоко ударил палкой. Я мог бы разорвать его на куски, как лев разрывает антилопу. Но сердце утонуло, словно горькая болезнь, и я сдержался. Я увидел, как он готов повторить удар, но, охваченный болью и страданием, покинул хижину и в общем сумате незаметно ушёл в свою лачугу.»