Письмо II

Г-же СЭВИЛЛ, Англия.

Архангел, 28 марта, 17-.

Как медленно здесь проходит время, окружённый морозом и снегом; тем не менее, сделан ещё один шаг к моему предприятию. Я арендовал судно и занят сбором своих моряков; те, кого я уже нанял, кажутся мужчинами, на которых можно положиться, и, безусловно, обладают неустрашимой смелостью.

Но у меня есть одно желание, которое я до сих пор не мог удовлетворить; и отсутствие объекта этого желания я теперь ощущаю как величайшее зло.

У меня нет друга, Маргарет: когда я буду пылать от восторга успеха, некому будет разделить мою радость; если меня охватит разочарование, никто не попытается поддержать меня в унынии.

Я, правда, буду изливать свои мысли на бумагу; но это бедное средство для передачи чувств.

Я желаю компании человека, который мог бы меня понять; чьи глаза отвечали бы моим.

Ты можешь считать меня романтичной, дорогая сестра, но я горько ощущаю потребность в друге.

Рядом со мной нет никого, мягкого, но мужественного, обладающего образованным и в то же время широким разумом, чьи вкусы схожи с моими, кто мог бы одобрять или исправлять мои планы.

Как же такой друг мог бы исправить недостатки твоего бедного брата!

Я слишком пылок в исполнении и слишком нетерпелив к трудностям.

Но для меня еще большим злом является то, что я самоучка: первые четырнадцать лет своей жизни я бродил по пустоши и читал только книги нашего дяди Томаса о путешествиях.

В том возрасте я познакомился с прославленными поэтами нашей страны; но лишь когда уже перестало быть возможным извлечь из этого самые значительные выгоды, я осознал необходимость познакомиться с большим количеством языков, чем язык моей родины.

Сейчас мне двадцать восемь лет, и на самом деле я более неграмотен, чем многие пятнадцатилетние школьники.

Верно, что я больше размышлял и что мои дневные мечты более протяжённые и великолепные; но им не хватает (как говорят художники) дисциплины; и мне крайне нужен друг, который имел бы достаточно ума, чтобы не презирать меня как романтика, и достаточно привязанности ко мне, чтобы пытаться упорядочить мой ум.

Ну, это бесполезные жалобы; я, безусловно, не найду друга ни в открытом море, ни здесь, в Архангельске, среди купцов и моряков. Однако некоторые чувства, не связанные с пошлостью человеческой натуры, бьются даже в этих суровых грудях. Например, мой лейтенант - человек удивительной храбрости и предприимчивости; он безумно жаждет славы. Он англичанин, и среди национальных и профессиональных предрассудков, не смягчённых воспитанием, он сохраняет некоторые из самых благородных качеств человечества. Я впервые познакомился с ним на китобойном судне: обнаружив, что в этом городе он без работы, я легко привлёк его к содействию в моём предприятии.

Мастер - человек с отличным характером, и он замечателен на корабле своей мягкостью и умеренностью в дисциплине.

Он действительно обладает такой приятной натурой, что не станет охотиться (это любимое и почти единственное развлечение здесь), потому что не в состоянии переносить проливание крови.

Более того, он героически щедр.

Несколько лет назад он любил молодую русскую девушку со средним достатком; и, накопив значительную сумму в виде призовых денег, отец девушки согласился на брак.

Он видел свою возлюбленную один раз перед назначенной церемонией; но она была вся в слезах и, бросившись к его ногам, умоляла его пощадить её, одновременно признаваясь, что она любит другого, но он беден, и отец никогда не согласится на их союз.

Мой щедрый друг успокоил просящую, и, узнав имя ее возлюбленного, тотчас прекратил свои преследования.

Он уже купил ферму на свои деньги, на которой планировал провести остаток своей жизни; но он отдал её целиком своему сопернику, вместе с остатками своего призового капитала на покупку скота, а затем сам обратился к отцу молодой женщины с просьбой согласиться на её брак с возлюбленным.

Но старик решительно отказал, считая себя обязанным по чести моему другу; который, когда понял, что отец непреклонен, покинул свою страну и не вернулся, пока не услышал, что его бывшая возлюбленная вышла замуж по своему желанию.

- Какой благородный человек! - воскликнете вы.

Так оно и есть; но он провел всю свою жизнь на борту судна и едва ли имеет представление о чем-либо, кроме веревки и паруса.

Но не думайте, что, потому что я немного жалуюсь или потому что могу представить себе утешение для своих трудов, которое мне, возможно, никогда не суждено узнать, я колеблюсь в своих решениях. Они так же непоколебимы, как судьба; и мое плавание лишь отложено до тех пор, пока погода не позволит мне сесть на корабль. Зима была ужасно суровой; но весна обещает быть благоприятной, и этот сезон считается исключительно ранним; так что, возможно, я отправлюсь в путь раньше, чем ожидал. Я не буду ничего делать опрометчиво; вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы доверять моей предусмотрительности и внимательности, когда на мне лежит забота о безопасности других.

Я не могу описать вам свои ощущения при ближайшей перспективе моего предприятия. Невозможно передать вам представление о трепетном ощущении, наполовину приятном и наполовину пугающем, с которым я готовлюсь к отъезду. Я отправляюсь в неизведанные регионы, в «землю туманов и снега»; но я не убью альбатроса, так что не беспокойтесь о моей безопасности.

Увидимся ли мы снова, после того как я пересеку огромные моря и вернусь через самую южную точку мыса Африки или Америки? Я не осмеливаюсь ожидать такого удачного исхода, но не могу вынести мысли о противоположном. Продолжайте писать мне при каждой возможности: я могу получать ваши письма (хотя шанс весьма сомнителен) в моменты, когда они мне больше всего нужны для поддержки духа. Я люблю вас очень нежно. Вспоминайте обо мне с теплотой, если вы больше никогда не услышите обо мне.

Ваш любящий брат,

РОБЕРТ УОЛТОН.