ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ОПЫТЫ

Глава 3 (ориг. XXVI)

Людям требуется немало времени, чтобы понять разницу между талантом и гением, особенно если речь идёт о честолюбивых молодых мужчинах и женщинах. Эми постигала эту разницу через множество испытаний: принимая увлечение за вдохновение, она с юной смелостью пробовала себя во всех видах искусства.

На какое-то время прекратились её занятия лепкой, которые Джо непочтительно называла «грязевыми пирожками». Эми перешла к тонким рисункам пером и тушью. Здесь у неё действительно обнаружились вкус и умение, и изящная работа приносила даже небольшой доход. Но глаза утомились, и перо пришлось отложить. Тогда началось выжигание раскалённым инструментом.

В этот период семья жила в постоянном страхе пожара: в доме в любое время суток пахло горелым деревом, из чердака и сарая подозрительно часто тянулся дым, горячие железки оказывались в самых неожиданных местах, а Ханна не ложилась спать, не поставив у двери ведро воды и колокольчик. На нижней стороне кухонной доски внезапно возник Рафаэль, на бочке — Вакх, поющий херувим украсил крышку сахарницы, а многочисленные попытки изобразить Ромео и Джульетту ещё долго служили растопкой.

От огня к маслу переход был естественным — особенно для обожжённых пальцев. Художник-знакомый подарил Эми старые палитры, кисти и краски, и она с прежним пылом принялась писать пейзажи и морские виды, подобных которым никогда не существовало ни на суше, ни на море. Её коровы могли бы получить приз на ярмарке чудовищ, а корабли, накренившиеся под невозможными углами, вызвали бы морскую болезнь у самого опытного моряка, если бы он не начинал смеяться раньше, увидев полное пренебрежение законами судостроения.

Смуглые мальчики и темноглазые мадонны должны были напоминать Мурильо. Бурые лица с огненной полоской там, где её быть не следовало, означали Рембрандта. Пышные дамы и невероятно пухлые младенцы — Рубенса. А Тёрнер появлялся в бурях синего грома, оранжевых молний, коричневого дождя и пурпурных облаков, среди которых томатно-красное пятно могло быть солнцем, буем, матросской рубахой или королевской мантией — как пожелает зритель.

Затем появились портреты углём. Вся семья повисла на стене в ряд и выглядела так, словно её только что вытащили из угольного подвала. В мелках получалось лучше: сходство было заметным, и волосы Эми, нос Джо, рот Мэг и глаза Лори получили похвалу как «поразительно удачные».

Потом снова пришли глина и гипс. Призрачные слепки знакомых населяли углы дома или падали с верхних полок на головы. Детей заманивали позировать, и их туманные рассказы о загадочных занятиях мисс Эми скоро создали ей репутацию молодой людоедки. Эта отрасль искусства закончилась несчастным случаем. Не найдя модели, Эми решила снять слепок с собственной хорошенькой ступни. Семейство прибежало на страшный стук и крики и обнаружило юную художницу, скачущую по сараю на одной ноге: другая намертво застряла в тазу с гипсом, застывшим с неожиданной быстротой. Эми извлекали долго и опасно, потому что Джо, раскапывавшая гипс ножом, так смеялась, что порезала сестре ногу и оставила ей вечный памятник этого художественного опыта.

После этого наступило затишье — до тех пор, пока страсть к рисованию с натуры не заставила Эми преследовать виды по берегам, полям и лесам. Она простужалась, сидя на влажной траве ради «чудесного уголка», состоявшего из камня, пня, одного гриба и сломанного стебля; ловила «небесные массы облаков», которые в альбоме превращались в склад перин; портила цвет лица, плавая летом под палящим солнцем ради изучения света и тени, и заработала морщинку на переносице, пытаясь разобраться с перспективой.

Если, как утверждают, гений — это бесконечное терпение, Эми могла претендовать хотя бы на родство с ним. Она продолжала работать после неудач, насмешек и разочарований и твёрдо верила, что когда-нибудь создаст нечто достойное имени высокого искусства.

Однако искусством жизнь не ограничивалась. Эми решила стать привлекательной, образованной женщиной, даже если великой художницей ей стать не суждено. В этом она преуспевала гораздо лучше. Ей принадлежал счастливый дар нравиться без усилия, заводить друзей всюду и проходить по жизни так легко, что менее удачливым людям казалось: такие создания рождаются под счастливой звездой.

Одним из её лучших даров был такт. Эми инстинктивно чувствовала, что уместно, умела сказать правильное слово нужному человеку, поступить соответственно месту и времени и сохраняла такое самообладание, что сёстры шутили:

— Если Эми без всякой подготовки представят ко двору, она сразу поймёт, что делать.

Но у неё была слабость: желание войти в «самое лучшее общество», хотя она ещё не вполне понимала, что именно делает общество лучшим. Деньги, положение, модные искусства и изящные манеры казались ей очень желанными, и она любила людей, обладавших ими, иногда принимая блеск за ценность и восхищаясь недостойным восхищения. Помня, что по рождению она леди, Эми сознательно воспитывала аристократические вкусы, чтобы, когда появится возможность, занять место, от которого бедность пока её отстраняла.

«Её светлость», как называли Эми друзья, искренне хотела быть настоящей леди и в глубине души ею была. Но ей ещё предстояло понять, что деньги не покупают тонкости натуры, титул не всегда приносит благородство, а истинное воспитание ощущается даже сквозь бедную одежду и простую обстановку.

Однажды она вошла к матери с важным видом.

— Мама, я хочу попросить тебя об одной услуге.

— Какой, малышка? — спросила миссис Марч, для которой высокая шестнадцатилетняя барышня всё равно оставалась «маленькой».

— На следующей неделе заканчиваются занятия в нашем художественном классе. Пока все не разъехались на лето, я хочу пригласить девушек к нам на день. Они мечтают увидеть реку, зарисовать сломанный мост и некоторые места из моего альбома. Они были очень добры ко мне. Все богатые, я бедная — но они никогда не заставляли меня чувствовать разницу.

— А почему должны? — спросила миссис Марч тем тоном, который дочери называли её «видом Марии-Терезии».

— Ты прекрасно знаешь, что для большинства людей разница существует. Поэтому не взъерошивай перья, дорогая мама-наседка, когда твоих цыплят клюют более нарядные птицы. Помни, гадкий утёнок всё-таки превратился в лебедя.

Эми улыбнулась без горечи: по природе она была счастлива и надеялась на лучшее.

— Хорошо, мой лебедь. Каков план?

— Хочу пригласить девушек на завтрак, потом покатать их туда, где они хотят рисовать, может быть, поплавать по реке. Устроить маленький художественный праздник.

— Звучит выполнимо. Пирог, бутерброды, фрукты и кофе — этого хватит?

— О нет! Нужны холодный язык, курица, французский шоколад и мороженое. Они привыкли к таким вещам, и я хочу, чтобы всё было правильно и изящно, даже если мне приходится работать ради денег.

— Сколько будет девушек?

— В классе двенадцать или четырнадцать, но наверняка придут не все.

— Благослови нас Господь, тебе придётся нанять омнибус, чтобы их развозить.

— Мама, ну как можно! Скорее всего, будет шесть или восемь. Я найму большой прогулочный экипаж и попрошу у мистера Лоренса его шарабан.

Ханна называла шарабан «шэрри-баунсом», и это семейное название прочно закрепилось.

— Всё это будет стоить денег, Эми.

— Не так уж много. Я уже посчитала и заплачу сама.

Миссис Марч осторожно предложила более простой праздник: богатые девушки и без того привыкли к роскошным завтракам, тогда как простая сельская прогулка стала бы для них приятным разнообразием. К тому же не пришлось бы покупать и одалживать ненужные вещи и изображать стиль жизни, не соответствующий положению семьи.

Но сопротивление обычно превращало решительность Эми в упрямство.

— Если нельзя устроить так, как я хочу, мне вообще не нужно. Я вполне способна всё сделать, если вы немного поможете. И не вижу причины отказываться, когда расходы беру на себя.

Миссис Марч знала, что опыт — превосходный учитель. Когда урок можно было получить без серьёзной опасности, она позволяла дочерям учиться самостоятельно, хотя с радостью облегчила бы им путь, если бы они не относились к советам почти так же неприязненно, как к горьким лекарствам.

— Хорошо, Эми. Если ты действительно этого хочешь и уверена, что справишься без слишком большой траты денег, времени и терпения, я больше возражать не стану. Обсуди всё с сёстрами. Как решите — я помогу.

Мэг согласилась мгновенно и предложила всё, чем располагала: от своего маленького дома до лучших ложечек для соли. Джо сначала встретила затею мрачно.

— С какой стати тратить деньги, мучить семью и переворачивать дом ради кучки девушек, которым до тебя нет дела? Я думала, у тебя больше гордости и здравого смысла, чем унижаться перед людьми только потому, что у них французские ботинки и экипаж.

Её оторвали от трагической вершины романа, поэтому настроение Джо было не самым подходящим для светских предприятий.

— Я ни перед кем не унижаюсь и терпеть не могу покровительственный тон не меньше тебя! — вспыхнула Эми. — Эти девушки хорошо ко мне относятся, и я хорошо отношусь к ним. Среди них есть умные, добрые и талантливые люди, несмотря на то, что ты называешь модной чепухой. Тебе не нужно, чтобы люди любили тебя; тебе неинтересны хорошее общество, манеры и вкус. Мне интересны, и я собираюсь пользоваться каждой возможностью. А ты можешь идти через мир, выставив локти и задрав нос, и называть это независимостью. Мне такой способ не подходит.

Когда Эми давала волю языку, в споре она часто побеждала, потому что за её словами обычно стоял здравый смысл. Джо же доводила любовь к свободе и ненависть к условностям до таких крайностей, что сама подставлялась под удар. Формулировка Эми насчёт «локтей и носа» оказалась настолько точной, что обе рассмеялись, и ссора закончилась мирно. Очень неохотно Джо согласилась пожертвовать один день богине общественного мнения и помочь сестре в том, что продолжала называть «нелепой затеей».

Приглашения разослали. Почти все ответили согласием. Великий день назначили на понедельник.

Ханна была недовольна: недельный порядок стирки и глажения нарушался. Она пророчила, что если «стирку и утюжку делать не вовремя, то и вообще ничего путного не будет». Нарушение главной пружины домашнего механизма действительно отразилось на всём.

Но девиз Эми был «не отчаиваться». Ханнина стряпня вдруг не удалась: курица оказалась жёсткой, язык пересоленным, шоколад отказывался давать пену. Пирожные и мороженое стоили дороже, чем ожидалось, экипаж — тоже. Множество расходов, каждый из которых казался мелочью, вместе образовали довольно пугающую сумму. Бет простудилась и легла. У Мэг неожиданно появилось столько посетителей, что она не могла уйти из дома. Джо была настолько рассеяна и внутренне возмущена происходящим, что ломала, роняла и путала вещи с необыкновенной частотой.

На случай дождя гости должны были прийти во вторник. Эта предусмотрительность доводила Ханну и Джо почти до безумия: праздник мог разрушить сразу два дня.

В понедельник погода с утра была в самом раздражающем состоянии — не дождь и не солнце. Немного моросило, немного прояснялось, немного дуло, и только к середине дня небо решило, чего хочет, когда всем остальным решать было уже поздно.

Эми встала на рассвете и подняла весь дом. Гостиная показалась ей особенно потёртой, но вместо вздохов она ловко скрыла изъяны: стульями прикрыла истёртые места ковра, пятна на стенах — домашней скульптурой, а Джо расставила цветы. Завтрак выглядел очаровательно. Эми молилась, чтобы он оказался съедобным и чтобы одолженные стекло, фарфор и серебро вернулись владельцам целыми.

К двенадцати всё было готово. Миссис Марч и Мэг готовы принимать гостей, Бет помогала Ханне за кулисами, Джо обещала быть настолько живой и любезной, насколько позволят головная боль, рассеянность и принципиальное неодобрение всех и всего. Эми мечтала лишь о минуте, когда завтрак закончится и она увезёт подруг к сломанному мосту и реке.

Начались часы ожидания. Эми переходила из гостиной на крыльцо и обратно, а надежда менялась вместе с ветром. В одиннадцать прошёл сильный дождь, который, похоже, остудил энтузиазм молодых дам. В двенадцать не пришёл никто. В два часа, когда солнце уже сияло вовсю, измученная семья села есть скоропортящиеся части пира.

На следующее утро погода была великолепна.

— Сегодня уж точно придут. Надо снова всё приготовить, — бодро сказала Эми, хотя втайне желала, чтобы никогда не произносила слова «вторник»: её энтузиазм, как и пирог, начинал черстветь.

Появился мистер Марч с выражением спокойного отчаяния:

— Лобстеров нет. Салата не будет.

— Сделаем из курицы, её жёсткость в салате не заметят, — предложила жена.

Бет виновато сообщила:

— Ханна на минуту оставила курицу на кухонном столе, а котята добрались до неё.

— Тогда нужен лобстер. Одного языка мало, — твёрдо сказала Эми.

— Мне броситься в город и потребовать лобстера? — предложила Джо с великодушием мученицы.

— Ты вернёшься с ним под мышкой, без бумаги, только чтобы меня испытать. Я поеду сама.

Закутавшись в густую вуаль и вооружившись приличной дорожной корзиной, Эми отправилась в город. Лобстера добыла, а заодно купила бутылку готовой заправки. В омнибусе было мало людей. Эми спрятала вуаль и стала разбираться в расходах, упрямо не желавших сходиться.

Она так углубилась в цифры, что не заметила нового пассажира, пока рядом не прозвучал мужской голос:

— Доброе утро, мисс Марч.

Подняв глаза, Эми увидела одного из самых элегантных товарищей Лори — Тюдора. Она горячо пожелала, чтобы он вышел раньше неё, ногой придвинула корзину подальше и поблагодарила судьбу за новое дорожное платье. Разговор пошёл прекрасно, и вскоре выяснилось, что Тюдор действительно выйдет первым.

Но пожилая пассажирка, направляясь к двери, задела корзину. Крышка открылась. О ужас! Огромный алый лобстер предстал во всей простонародной роскоши перед аристократическими глазами Тюдора.

— Боже мой, старушка забыла обед! — воскликнул ничего не подозревавший юноша и уже хотел передать корзину вслед пассажирке.

— Пожалуйста, не надо... Это... это моё, — пробормотала Эми, став почти такой же красной, как её покупка.

— В самом деле? Прошу прощения. Замечательный экземпляр, правда? — мгновенно ответил Тюдор с такой серьёзной заинтересованностью, которая делала честь его воспитанию.

Эми пришла в себя за секунду, смело поставила корзину на сиденье и рассмеялась:

— Разве вам не хотелось бы попробовать салат, в который он превратится, и увидеть очаровательных молодых леди, которые его съедят?

Это был настоящий такт: она сразу задела две слабости мужской натуры — еду и любопытство к красивым девушкам. Лобстер окружился ореолом приятных ассоциаций, и комическая сторона происшествия исчезла.

Впрочем, заправка во время падения протекла и испортила новое платье. Эми никому об этом не рассказала. Она снова завершила приготовления и к полудню приказала подать огромный шарабан, чтобы торжественно встретить гостей.

— Вот колёса! Едут! — сказала миссис Марч. — Выйду на крыльцо. Хочу, чтобы бедная девочка наконец получила удовольствие после всех хлопот.

Она вышла, взглянула и тут же вернулась с неописуемым выражением лица. В громадном экипаже, потерянные среди сидений, находились Эми и... одна молодая леди.

— Бет, скорее помоги Ханне убрать половину со стола! Невозможно поставить завтрак на двенадцать человек перед одной девушкой! — прошептала Джо и исчезла на кухне прежде, чем успела рассмеяться.

Эми вошла совершенно спокойная и была очаровательно приветлива к единственной гостье, сдержавшей слово. Вся семья, обладавшая театральными склонностями, сыграла свои роли не хуже. Мисс Элиот решила, что Марчи — самые весёлые люди на свете, потому что остатки общего смеха скрыть было невозможно.

Переделанный завтрак съели с удовольствием, осмотрели мастерскую и сад, горячо поговорили об искусстве. После этого Эми отказалась от грандиозного шарабана, наняла обычную коляску и весь день каталась с подругой по окрестностям. До заката «гостья отбыла».

Вернувшись домой, Эми увидела, что все следы несчастного праздника исчезли. Только уголки рта Джо подозрительно подрагивали.

— Какая чудесная погода была для вашей прогулки, дорогая, — уважительно сказала миссис Марч так, словно приехали все двенадцать.

— Мисс Элиот очень мила и, кажется, прекрасно провела время, — необычайно горячо поддержала Бет.

— Ты не могла бы отдать мне часть пирога? — серьёзно спросила Мэг. — У меня так много гостей, а я никогда не пеку так хорошо.

— Забирай весь. Здесь сладкое люблю только я, и оно заплесневеет раньше, чем мы его съедим, — вздохнула Эми, вспомнив огромные запасы.

— Жаль, Лори нет, он бы помог, — начала Джо за второй за два дня порцией мороженого и салата.

Взгляд матери заставил её замолчать. Все ели с героической серьёзностью, пока мистер Марч мягко не заметил:

— Салат был одним из любимых блюд древних, а Эвелин...

На этом месте общий взрыв смеха оборвал историю салата к великому удивлению учёного джентльмена.

— Сложите всё в корзину и отправьте Хуммелям, — сказала Эми, вытирая слёзы. — Немцы любят всякую мешанину. Я больше не могу смотреть на эту еду, и нет причины, чтобы вы все умерли от обжорства только потому, что я была дурой.

— Я думала, умру, когда увидела вас двоих в этом как-его-там, будто два маленьких орешка в огромной скорлупе, а мама стоит на крыльце и торжественно ждёт толпу, — простонала Джо, измученная смехом.

— Мне очень жаль, что ты разочаровалась, дорогая. Но мы все действительно старались, — сказала миссис Марч.

— Я довольна. Я сделала всё, что задумала, а неудача случилась не по моей вине. Этим и утешусь. Спасибо вам всем за помощь. И я буду ещё благодарнее, если хотя бы месяц никто не произнесёт ни слова об этом празднике.

Несколько месяцев никто и не произносил. Но слово «фестиваль» неизменно вызывало улыбки, а на день рождения Лори подарил Эми крошечного кораллового лобстера в виде подвески для часовой цепочки.