ГЛАВА XXI. ИСПУГ

— Братец Алек, неужели ты действительно собираешься позволить ребёнку выйти на улицу в такой лютый мороз? — спросила миссис Майра одним февральским утром, заглянув в кабинет, где доктор сидел с газетой.

— А почему нет? Если такая хрупкая больная, как ты, выдерживает погоду, моя крепкая девочка тем более выдержит. Особенно потому, что она, в отличие от некоторых, одета для холода, — с раздражающей уверенностью ответил доктор Алек.

— Ты понятия не имеешь, какой пронизывающий ветер. Я продрогла до самого мозга костей, — возразила тётя Майра, растирая кончик фиолетового носа мрачной перчаткой.

— Не сомневаюсь, мадам, если вы упорно носите креп и шёлк вместо меха и фланели. Рози выходит в любую погоду, и от часа бодрого катания на коньках ей ничего не сделается.

— Что ж, предупреждаю: ты играешь здоровьем ребёнка и слишком полагаешься на то улучшение, которое будто бы произошло за этот год. Она всё равно хрупкое создание и при первом серьёзном приступе угаснет внезапно, как её бедная мать, — прокаркала тётя Майра и уныло качнула огромным чепцом.

— Рискну, — ответил доктор Алек, нахмурившись, как всегда, когда кто-нибудь вспоминал другую Розу.

— Запомни мои слова: ты пожалеешь.

С этим страшным пророчеством тётя Майра удалилась, словно чёрная тень.

Надо признать, что среди недостатков доктора — а недостатки у него, конечно, были — находилась очень мужская нелюбовь к советам, которые ему навязывали без просьбы.

К старшим тётушкам он всегда прислушивался с уважением и часто советовался с миссис Джесси. Но остальные три дамы постоянно испытывали его терпение предостережениями, жалобами и наставлениями. Особенно тяжело было с тётей Майрой: стоило ей начать говорить, как доктор немедленно склонялся к противоположному решению.

Он ничего не мог с собой поделать и сам не раз смеялся над этой слабостью с самой откровенной комичностью.

Вот и сейчас произошло именно это. До появления тёти Майры он как раз думал, что Розе лучше отложить прогулку, пока ветер не стихнет и солнце не согреет воздух. Но Майра заговорила, и доктор не удержался от соблазна отнестись к её совету несерьёзно и позволить Розе выйти навстречу холоду.

Он не опасался вреда: девочка гуляла ежедневно. И ему доставило большое удовольствие увидеть через минуту, как Роза бежит по аллее с коньками под мышкой, похожая в своём тюленьем костюме на румяного эскимоса, и улыбается тёте Майре, которая двигалась рядом с торжественностью вороны.

«Надеюсь, ребёнок не задержится надолго, потому что ветер и правда такой, что способен выстудить кости помоложе Майриных», — подумал доктор Алек полчаса спустя, направляясь в город к нескольким пациентам, которых согласился принимать ради старой дружбы.

За утро мысль возвращалась несколько раз. День действительно был жестокий, и даже в медвежьей шубе доктор зяб.

Но он очень верил в здравый смысл Розы и даже не подозревал, что та превращает себя в маленького Касабьянку — с той только разницей, что на своём посту не сгорает, а замерзает.

Дело в том, что Мак назначил ей встречу в определённом месте. После нескольких уроков, которые ему теперь позволяли, они собирались вдоволь покататься на коньках.

Роза пообещала его ждать и сдержала слово с верностью, за которую дорого заплатила. Мак, закончив уроки, совершенно забыл о встрече и увлёкся химическим опытом. Он вспомнил о Розе лишь после того, как общее воспламенение газов выгнало его из лаборатории.

Тогда мальчик сразу захотел броситься к ней, но мать запретила выходить: резкий ветер мог навредить глазам.

— Она будет ждать и ждать, мама. Роза всегда держит слово, а я сказал ей оставаться там, пока не приду, — объяснил Мак, представляя маленькую дрожащую фигурку на продуваемой вершине холма.

— Конечно, дядя не выпустит её в такую погоду. А если выпустит, у неё хватит ума прийти сюда за тобой или вернуться домой, когда ты не появишься, — сказала тётя Джейн и снова углубилась в «Уоттса о разуме».

— Хотел бы я, чтобы Стив просто сбегал наверх и посмотрел, там ли она, раз сам я не могу, — тревожно начал Мак.

— Стив и пальцем не пошевелит, благодарю покорно. Ему сейчас собственные пальцы на ногах оттаивать надо, а потом обедать, — ответил Щеголь, только что вернувшийся из школы и нетерпеливо сражавшийся с сапогами.

Мак вынужден был смириться.

А Роза послушно ждала до самого обеда, пока не стало окончательно ясно, что ждать бесполезно.

Она делала всё, чтобы не замёрзнуть. Сначала каталась, пока не устала и не разогрелась. Потом стояла и смотрела на других, пока не продрогла. Попыталась снова согреться, бегая взад и вперёд по дороге, но это не помогло. Наконец несчастно устроилась под сосной, откуда продолжала ждать и высматривать Мака.

Когда она всё-таки отправилась домой, тело почти онемело от холода. Девочка едва пробивалась против ветра, который безжалостно бил маленькую обмороженную Розу.

Доктор Алек после поездки грелся у огня в кабинете, когда услышал подавленное всхлипывание. Он поспешил к двери и тревожно выглянул в холл.

Роза, дрожа всем телом, комочком сидела у вентиляционной решётки. Половину верхней одежды она уже сняла, сжимала руки и старалась не плакать от боли, с которой тепло возвращалось в замёрзшие пальцы.

— Моя дорогая, что случилось?

Через мгновение дядя Алек уже держал её на руках.

— Мак не пришёл… я никак не могу согреться… от огня всё болит! — и после долгой дрожи Роза разрыдалась. Зубы стучали, а бедный маленький нос стал таким синим, что смотреть было больно.

Не успеешь рассказать, как быстро доктор уложил её на диван, завернул в медвежью шубу, велел Фиби растирать холодные ноги, а сам принялся согревать больные руки. Тётушка Изобилие приготовила горячий напиток, а тётушка Спокойствие прислала собственную грелку для ног и вышитое одеяло «для дорогой девочки».

Полный раскаяния и нежности, дядя Алек хлопотал над новой пациенткой, пока она наконец не заявила, что снова чувствует себя совершенно хорошо.

Он не позволил ей встать к обеду, накормил собственноручно, а потом совсем забыл о своей тарелке, наблюдая, как Роза начинает дремать: тётушкин укрепляющий напиток клонил ко сну.

Так она пролежала несколько часов. Дремота становилась всё глубже, а тревога доктора росла. Он заметил, как на щеках выступает лихорадочный румянец, дыхание делается быстрым и неровным, а время от времени Роза тихо стонет, словно от боли.

Вдруг она вздрогнула и проснулась. Увидев склонившуюся тётушку Изобилие, протянула руки, как больной ребёнок, и устало попросила:

— Пожалуйста… можно мне лечь в кровать?

— Самое правильное место, голубушка. Отнеси её наверх, Алек. Горячая вода уже готова, а после хорошей ванны она выпьет чашку моего шалфейного чая, мы завернём её в одеяла, и она выспит всю простуду, — бодро сказала старушка и поспешила отдавать распоряжения.

— Тебе больно, дорогая? — спросил дядя Алек, поднимая Розу наверх.

— Бок болит, когда дышу, и всё тело какое-то деревянное и странное. Но не сильно, так что не беспокойтесь, дядя, — прошептала Роза и приложила горячую маленькую ладонь к его щеке.

Но бедный доктор выглядел обеспокоенным — и не зря.

Как раз в эту минуту Роза попыталась рассмеяться над Долли, ворвавшейся в комнату с грелкой для постели, но резкая боль перехватила дыхание, и девочка вскрикнула.

— Плеврит, — вздохнула тётушка Изобилие из глубины ванны.

— Пневмония! — простонала Долли, роясь длинной грелкой среди постельного белья, словно надеялась выловить оттуда коварную болезнь.

— Ой, это очень плохо? — спросила Фиби и от ужаса едва не выронила ведро горячей воды.

Она ничего не знала о болезнях, а предположение Долли прозвучало особенно страшно.

— Тише! — приказал доктор таким тоном, что все пророчества немедленно прекратились, а работа закипела вдвое энергичнее.

— Устройте её как можно удобнее. Когда она ляжет в свою постель, я приду пожелать доброй ночи, — добавил он, когда ванна была готова, а одеяла уже приятно нагревались перед камином.

Потом он ушёл вниз и совершенно бодро объяснил тётушке Спокойствие, что это «всего лишь озноб». После чего начал ходить взад и вперёд по коридору, дёргать бороду и хмурить брови — верные признаки сильнейшего внутреннего волнения.

«Я так и знал, что слишком большой удачей было бы прожить год без единой беды. Будь проклято моё упрямство! Почему я не мог послушать Майру и оставить Розу дома? Несправедливо, что бедный ребёнок должен расплачиваться за мою грешную самоуверенность. Но она не будет расплачиваться! Пневмония, значит? Я ещё посмотрю!»

Он потряс кулаком перед уродливым лицом индийского идола, случайно оказавшегося рядом, словно именно это особенно безобразное божество питало личную неприязнь к его маленькой богине.

Несмотря на всю браваду, сердце доктора упало, когда он снова увидел Розу. Боль усилилась, и не помогали ни ванна с одеялами, ни грелка, ни обжигающе горячий шалфейный чай.

Несколько часов бедный ребёнок не находил покоя. А всех, кто хлопотал вокруг с лицами, полными нежнейшей тревоги, мучили самые мрачные предчувствия.

В разгар худшего приступа пришёл Чарли с поручением от матери. Его встретила Фиби, уныло спускавшаяся по лестнице с горчичником, который не принёс облегчения.

— Что за чертовщина случилась? Ты выглядишь мрачнее надгробной плиты, — сказал он, когда Фиби подняла руку, заставляя его прекратить весёлый свист.

— Мисс Роза ужасно больна.

— Да ну!

— Не ругайтесь, мистер Чарли. Она и правда больна, и всё из-за мистера Мака, — резко сказала Фиби и в нескольких словах рассказала печальную историю.

В эту минуту она была готова объявить войну всему мужскому роду.

— Я ему устрою, можешь не сомневаться, — сказал Чарли и угрожающе сжал кулак. — Но ведь Роза не опасно больна? — добавил он уже тревожно, заметив, как тётушка Изобилие пробежала по верхнему коридору, яростно встряхивая бутылочку.

— Ещё как опасно. Доктор мало говорит, но «ознобом» он это больше не называет. Теперь это «плеврит», а я ужасно боюсь, что завтра будет пневмония, — ответила Фиби, отчаянно глядя на горчичник.

Чарли не удержался от короткого смешка над тем, как Фиби произнесла новое слово, чем привёл её в ярость.

— Как у вас сердце позволяет смеяться, когда ей так больно? Послушайте вот это, а потом смейтесь, если посмеете, — трагически сказала она. Чёрные глаза блестели от слёз и гнева.

Чарли прислушался.

Сверху донеслись тихие стоны, которые сразу дошли ему до сердца и сделали лицо таким же серьёзным, как у Фиби.

— О дядя, пожалуйста, остановите боль и дайте мне хоть минутку отдохнуть! Только не говорите мальчикам, что я не была храброй. Я стараюсь терпеть, но так режет, что не могу не плакать.

Чарли тоже едва не заплакал, услышав сломанный болью голос. Но, как мальчик, признаться в этом не мог и сердито сказал, вытирая глаза рукавом:

— Не держи эту проклятую штуку прямо у меня под носом. От горчицы глаза щиплет.

— Не понимаю, как она может щипать, если в ней силы не больше, чем в муке. Доктор сам сказал. Пойду достану настоящую, — начала Фиби, совершенно не стыдясь крупных слёз, капавших на осуждённый пластырь.

— Я схожу!

И Чарли вылетел как пуля, радуясь предлогу на несколько минут скрыться из виду.

Когда он вернулся, с неудобными чувствами уже было покончено. Передав коробку самой крепкой горчицы, какую можно было купить за деньги, Чарли отправился «устраивать разнос» Маку, считая это следующим своим долгом.

Разнос получился настолько энергичным и исчерпывающим, что бедный Червь погрузился в самую глубину раскаяния и отчаяния. Вечером он лёг спать с ощущением, будто изгнан из человеческого общества и носит на лбу печать Каина.

Благодаря искусству доктора и преданности помощников к полуночи Розе стало легче, и все начали надеяться, что худшее позади.

Фиби готовила чай у камина в кабинете: доктор с начала болезни Розы совершенно забыл о еде и питье, а тётушка Изобилие настояла, чтобы после таких трудов он выпил «хорошую, крепкую чашку чая».

Вдруг кто-то постучал в окно.

Фиби вздрогнула, подняла голову и увидела лицо, прижатое к стеклу. Она не испугалась: второй взгляд показал, что это не призрак и не вор, а Мак — бледный, растрёпанный, странный в зимнем лунном свете.

— Впусти меня, — тихо сказал он.

Когда мальчик оказался в холле, он схватил Фиби за руку и хрипло прошептал:

— Как Роза?

— Слава Богу, лучше, — ответила Фиби.

Её улыбка показалась тревожному сердцу мальчика настоящим солнечным светом.

— А завтра она уже совсем поправится?

— Ой, конечно нет! Долли говорит, что у неё наверняка будет ревматическая лихорадка, если только не начнётся пневмония, — ответила Фиби, на этот раз старательно произнеся страшное слово правильно.

Лицо Мака сразу упало. Раскаяние снова принялось грызть его. Он тяжело вздохнул и неуверенно спросил:

— Наверное, мне нельзя её увидеть?

— Конечно нельзя! В такой час, когда мы хотим, чтобы она уснула!

Мак уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, но внезапно на него напало чихание.

— Апчхи-и-и!

Громкий звук эхом прокатился по тихому дому.

— Почему вы его не остановили? — укоризненно спросила Фиби. — Наверняка разбудили её.

— Не знал, что оно идёт. Везёт мне как утопленнику, — простонал Мак и повернулся уходить, пока его неудачное присутствие не причинило ещё больше вреда.

Но сверху тихо позвал голос:

— Мак, поднимайся. Роза хочет тебя видеть.

Он поднялся и увидел дядю, ожидавшего у лестницы.

— Что привело тебя сюда в такой час, мой мальчик? — шёпотом спросил доктор.

— Чарли сказал, что всё из-за меня и что, если она умрёт, значит, я её убил. Я не смог уснуть и пришёл узнать, как она. Никто не знает, кроме Стива, — ответил Мак с таким несчастным лицом и таким голосом, что доктору не хватило сердца его ругать.

Прежде чем он успел добавить хоть слово, из комнаты послышался слабый зов:

— Мак!

— Останься минутку, только чтобы её успокоить, а потом тихо уходи. Я хочу, чтобы она спала, — сказал доктор и провёл его в комнату.

Лицо на подушке казалось очень бледным и детским. Улыбка, которой Роза встретила Мака, была едва заметной: боль совершенно измучила её. Но она не могла успокоиться, пока не сказала кузену несколько добрых слов.

— Я узнала твой смешной чих и догадалась, что ты пришёл узнать, как я, хотя уже очень поздно. Не переживай. Мне теперь лучше, и я заболела по собственной вине, не по твоей. Мне вовсе не обязательно было так глупо сидеть на морозе только потому, что я обещала ждать.

Мак поспешил всё объяснить, осыпал самого себя упрёками и умолял её ни в коем случае не умирать: речь Чарли произвела на бедного мальчика очень сильное впечатление.

— Я и не знала, что могу умереть, — сказала Роза и посмотрела на него большими серьёзными глазами.

— Надеюсь, что не умрёшь. Но люди иногда уходят внезапно, ты же знаешь. Я не мог успокоиться, пока не попросил прощения, — запинаясь, сказал Мак.

Роза и правда казалась ему уже похожей на ангела: золотые волосы рассыпались по подушке, а на маленьком белом лице лежало кроткое выражение страдания.

— Не думаю, что умру. Дядя не позволит. Но если всё-таки умру, помни, что я тебя простила.

Она посмотрела на него с такой нежностью и увидела столько немой боли на его лице, что тихо добавила, притянув голову кузена ближе:

— Под омелой я тебя целовать не стала, но сейчас поцелую. Хочу, чтобы ты точно знал: я тебя простила и люблю ничуть не меньше.

Это окончательно добило бедного Мака.

Он сумел только пробормотать слова благодарности и как можно быстрее вышел из комнаты. Потом на ощупь добрался до кушетки в дальнем конце холла, лёг и оставался там, пока не уснул, совершенно измученный попытками не «вести себя как младенец».