ГЛАВА XVI. ХЛЕБ И ПЕТЕЛЬКИ

— О чем это моя девочка размышляет здесь в полном одиночестве с таким серьезным лицом? — спросил доктор Алек, войдя однажды ноябрьским днем в кабинет и обнаружив Розу сидящей со сложенными руками и чрезвычайно задумчивым видом.

— Дядя, я хочу поговорить с вами серьезно, если у вас есть время, — сказала она, словно только что очнулась от глубоких мыслей и даже не услышала его вопроса.

— Я полностью к твоим услугам и буду счастлив выслушать, — ответил он самым учтивым тоном.

Когда Роза принимала маленький взрослый вид, дядя всегда относился к ней с шутливым почтением, которое ей очень нравилось.

Он сел рядом, и Роза совершенно серьезно сказала:

— Я пытаюсь решить, какому ремеслу мне следует научиться. Хочу попросить вашего совета.

— Ремеслу, дорогая? — доктор Алек выглядел так удивленно, что она поспешила объяснить.

— Я забыла, что вы не слышали наших разговоров в Уютном Уголке. Мы часто сидели под соснами, шили и много разговаривали — я имею в виду дам. Мне это очень нравилось. Матушка Аткинсон считает, что каждый должен знать какое-нибудь ремесло или уметь чем-то зарабатывать на жизнь: ведь богатые люди могут стать бедными, а бедным приходится работать. Ее дочери такие умелые, умеют столько всего! И тетя Джесси согласилась, что старушка права. Когда я увидела, какие они счастливые и независимые, мне тоже захотелось получить ремесло. Тогда деньги были бы не так важны, хотя иметь их мне, конечно, нравится.

Доктор Алек слушал с любопытной смесью удивления, удовольствия и веселья. Он смотрел на племянницу так, будто она неожиданно превратилась в молодую женщину.

За последние полгода Роза заметно выросла. В ее голове происходило гораздо больше размышлений, чем мог предположить дядя. Она принадлежала к тем детям, которые много наблюдают и думают, а потом неожиданно ставят взрослых в тупик мудрым или странным замечанием.

— Я вполне согласен с дамами и с удовольствием помогу тебе выбрать занятие. К чему тебя тянет? Врожденный вкус или способность очень помогают при выборе.

— Вот именно, дядя: я не вижу в себе ни особого таланта, ни особого вкуса, поэтому и не могу решить. Думаю, лучше выбрать какое-нибудь очень полезное дело и научиться ему. Ведь я делаю это не ради удовольствия, а как часть образования — чтобы быть готовой, если когда-нибудь стану бедной, — сказала Роза с таким видом, словно втайне даже желала немного обеднеть, чтобы применить будущий дар на практике.

— Что ж, есть одно превосходное, необходимое и по-настоящему женское искусство, без которого не должна обходиться ни одна девушка. Оно помогает и богатым, и бедным, и от него во многом зависит уют семьи. Сейчас это прекрасное умение часто считают старомодным и пренебрегают им — большая ошибка, которую я в воспитании своей девочки повторять не собираюсь. Оно должно быть частью образования каждой девушки. И я знаю одну чрезвычайно искусную даму, которая научит тебя самым лучшим и приятным способом.

— Что же это? — с восторгом спросила Роза, обрадованная таким серьезным и доброжелательным отношением к ее идее.

— Ведение хозяйства! — ответил доктор Алек.

— Разве это искусство? — лицо Розы заметно вытянулось, потому что до этого она успела построить множество туманных и прекрасных мечтаний.

— Еще какое. Одно из самых полезных и даже прекрасных искусств, которым может овладеть женщина. Возможно, оно не так романтично, как пение, живопись, писательство или преподавание. Но именно оно делает множество людей счастливыми и помогает дому стать самым уютным местом на свете. Да-да, можешь расширить глаза. Я совершенно серьезно говорю: гораздо охотнее увижу тебя хорошей хозяйкой, чем первой красавицей города. Это не помешает развивать любые таланты, которые у тебя обнаружатся, но само по себе необходимо. И раз ты теперь здорова и крепка, надеюсь, начнешь сразу.

— А кто эта дама? — спросила Роза, уже несколько впечатленная дядиными словами.

— Тетушка Изобилие.

— Она… искусная? — с удивлением начала Роза.

Из всех тетушек именно эта казалась ей наименее образованной.

— В добром старом смысле — очень искусная. Сколько мы себя помним, она делала этот дом счастливым для всех нас. Может быть, в ней нет изящества светской дамы, но она искренне добра, и ее так любят и уважают, что, когда ее место однажды опустеет, скорбеть будут все. Заменить ее никто не сможет. Простые, прочные добродетели этой дорогой женщины сейчас выходят из моды, и ничто новое, по крайней мере для меня, не способно их заменить.

— Я хотела бы, чтобы люди когда-нибудь так думали обо мне. Она может научить меня делать то, что делает сама, и стать такой же хорошей? — спросила Роза.

Ее слегка уколола совесть за то, что она когда-то считала тетушку Изобилие самой обыкновенной старушкой.

— Да, если ты не станешь презирать ее простые уроки. Уверен, ее доброе старое сердце наполнится гордостью и радостью от мысли, что кому-то еще хочется у нее учиться: она считает свое время прошедшим. Пусть научит тебя тому, чем была сама — умелой, экономной и веселой хозяйкой, которая создает и хранит счастливый дом. Позже ты поймешь, насколько это ценный урок.

— Я согласна, дядя. Но с чего начинать?

— Я поговорю с ней. Она сумеет договориться и с Долли, потому что кухня — одно из главных занятий.

— Точно! А готовить я совсем не против. Мне нравится возиться с продуктами, и дома я иногда пробовала. Только никто меня не учил, так что обычно я лишь пачкала фартуки. Пироги делать очень весело, но Долли такая сердитая, что, думаю, никогда не позволит мне трогать что-нибудь на кухне.

— Тогда будем готовить в гостиной. Думаю, тетушка Изобилие с Долли справится, так что не волнуйся. Но запомни: я гораздо больше хочу, чтобы ты научилась печь хороший хлеб, чем самые прекрасные пироги на свете. Когда ты принесешь мне красивую, полезную буханку, полностью приготовленную своими руками, я обрадуюсь гораздо сильнее, чем паре домашних туфель с самой модной вышивкой. Подкупать тебя не хочу, но за такой хлеб обещаю самый сердечный поцелуй и торжественно съем каждую крошку сам.

— Договорились! Договорились! Идемте скорее расскажем тетушке. Я хочу начать немедленно! — воскликнула Роза и вприпрыжку повела дядю в гостиную.

Там мисс Изобилие одна спокойно вязала, но, как всегда, была готова броситься на любой зов о помощи откуда бы он ни пришел.

Нетрудно представить, как удивилась и обрадовалась она приглашению обучать девочку домашним искусствам — единственным навыкам, которые сама считала настоящими своими достижениями, — и с какой энергией взялась за приятное дело.

Долли не посмела ворчать, потому что мисс Изобилие была единственным человеком, которого она беспрекословно слушалась. А Фиби радовалась совершенно открыто: новые уроки сближали ее с Розой и поднимали кухню в глазах доброй девушки почти до почетного места.

По правде говоря, старшие тетушки иногда чувствовали, что получают слишком малую долю маленькой племянницы, которая давно завоевала их сердца и стала солнечным светом дома. Они иногда обсуждали это друг с другом, но всегда заканчивали одинаково: раз вся ответственность лежит на Алеке, ему справедливо принадлежит большая часть любви и времени дорогой девочки. Они же будут довольствоваться теми крошками радости, которые удастся получить.

Доктор Алек случайно узнал этот маленький секрет и сильно упрекал себя за слепоту и эгоизм. Он как раз придумывал способ исправиться, никого не огорчая, когда новая идея Розы подсказала великолепное средство: немного отдалить ее от него самого.

До этого он даже не понимал, насколько привык к постоянному обществу племянницы. Теперь, отдав ее новой учительнице, дядя то и дело не выдерживал: заглядывал в дверь проверить успехи, подсматривал через кухонное окошко, когда Роза стояла по локти в тесте, или слушал какую-нибудь внушительную лекцию тетушки Изобилие.

Иногда женщины ловили его и грозно изгоняли с территории скалкой. А если урок прошел особенно удачно и настроение было мягче, его подкупали пряником, случайным соленым огурцом или пирожком, недостаточно симметричным для их строгого вкуса.

Разумеется, доктор Алек считал своим долгом щедро пробовать все восхитительные блюда, которые теперь появлялись на столе. Обе поварихи старались изо всех сил, так что каждый день он жил роскошно.

Но особенно вкусным любое блюдо становилось, когда после искренней похвалы Роза краснела от невинной гордости и скромно говорила:

— Это приготовила я, дядя. Как хорошо, что вам понравилось.

До идеальной буханки прошло немало времени. Хлебопечение — искусство, которому нелегко научиться, а тетушка Изобилие преподавала основательно.

Сначала Роза изучила дрожжи. Потом прошла разные стадии пирогов и печенья и наконец добралась до венца обучения — «красивой, полезной буханки».

Она появилась к чаю на серебряном блюде, которое Фиби торжественно внесла в комнату. Ставя хлеб перед доктором Алеком, она не удержалась и сияющим шепотом спросила:

— Ну разве не красавец, сэр?

— Настоящая великолепная буханка! Неужели моя девочка сделала ее совершенно сама? — спросил дядя, с настоящим интересом и удовольствием разглядывая ровный, ароматный хлеб.

— Каждую частицу сама. Ни разу не попросила ни помощи, ни совета, — ответила тетушка Изобилие и сложила руки с видом полного удовлетворения: ученица действительно делала ей честь.

— У меня было столько неудач и неприятностей, что я почти решила, будто сама никогда не справлюсь. Один великолепный замес Долли позволила сжечь, потому что я про него забыла. Она стояла рядом, чувствовала запах и ничего не сделала. Сказала: если я берусь печь хлеб, должна отдавать этому всю голову. Ну разве не жестоко? Она могла хотя бы позвать меня, — вздохнула Роза, вспоминая ужас той минуты.

— Она хотела, чтобы ты научилась на собственном опыте, как Розамонд в истории с фиолетовой банкой. Помнишь?

— Я всегда считала, что ее мать поступила ужасно несправедливо, когда ничего не объяснила бедной девочке. А когда Розамонд попросила миску, чтобы перелить туда фиолетовую жидкость, та еще сказала таким противным голосом: «Я не обещала дать тебе миску, но дам, дорогая». Ух! Мне всегда хочется встряхнуть эту неприятную женщину, хоть она и была образцовой нравоучительной мамой.

— Оставим ее в покое и лучше расскажи про мою буханку, — смеясь, попросил доктор Алек.

— Рассказывать нечего, дядя. Я просто старалась изо всех сил, думала только о хлебе и все время, пока он был в печи, сидела рядом и сторожила — пока сама почти не испеклась. На этот раз все вышло правильно, и вот получилась хорошая круглая хрустящая буханка. Теперь попробуйте и скажите, такая ли она вкусная, как красивая.

— Неужели придется резать? Может, поставить под стеклянный колпак и хранить в гостиной, как восковые цветы и прочие произведения искусства?

— Что за мысль, дядя! Она заплесневеет и испортится. И все станут смеяться над нами и моим старомодным достижением. Вы обещали съесть — значит, должны. Не сразу целиком, конечно, но как можно быстрее, чтобы я испекла еще.

Доктор Алек торжественно отрезал любимую хрустящую корочку и столь же торжественно съел. Потом вытер губы, убрал волосы со лба Розы и серьезно поцеловал ее.

— Дорогая моя, хлеб безупречен, а ты — честь своей учительницы. Когда мы откроем образцовую школу, я установлю приз за лучшую буханку, и получишь его ты.

— Я уже получила приз и вполне довольна, — сказала Роза, садясь на место и пытаясь спрятать правую руку с ожогом.

Но доктор заметил, догадался, откуда он взялся, и после чая настоял на том, чтобы облегчить боль, хотя Роза почти не хотела признаваться, что рука болит.

— Тетя Клара говорит, что я порчу руки. А мне все равно: мне было так хорошо с тетушкой Изобилие. Думаю, ей понравилось не меньше, чем мне. Только одна вещь меня тревожит, дядя, и я хочу спросить совета, — сказала Роза, когда в сумерках они ходили по холлу, а перевязанная рука осторожно лежала на локте доктора.

— Еще маленькие тайны? Обожаю их. Рассказывай.

— Мне кажется, тетушке Спокойствие тоже хотелось бы что-нибудь для меня делать, и я придумала что. Она не может ходить повсюду, как тетушка Изобилие, а мы теперь постоянно заняты, и, боюсь, ей одиноко. Поэтому я хочу брать у нее уроки шитья. Она шьет так красиво! Это полезно, и хорошая хозяйка должна быть еще и хорошей рукодельницей, правда?

— Благослови твое доброе сердце! Я как раз думал об этом после того, как тетушка Спокойствие сказала, что теперь почти тебя не видит. Хотел предложить, но решил, что у тебя и так дел по горло. Она будет счастлива научить тебя всей своей тонкой работе, особенно петлям для пуговиц. Насколько я слышал, именно здесь молодые дамы часто терпят поражение. Так что посвяти себя петлям и, если нужен материал, обшей ими всю мою одежду. Я готов носить любое количество.

Роза рассмеялась над безрассудным предложением, но обещала заняться этой важнейшей областью, хотя призналась: штопка — ее слабое место.

Тогда дядя Алек обязался обеспечить ученицу носками во всех стадиях разрушения и тут же заказать новый комплект, чтобы для приятного начала Роза могла протирать ему пятки.

Они поднялись к тетушке Спокойствие и официально обратились с просьбой. К великой радости мягкой старушки, дело немедленно приняло веселый оборот: они разматывали пряжу, искали штопальные иглы и собирали для ученицы красивую маленькую корзинку с принадлежностями.

Дни Розы теперь были одновременно занятыми и счастливыми.

По утрам она ходила по дому с тетушкой Изобилие: проверяла бельевые шкафы и кладовые, училась солить и варить варенье, обследовала чердак и погреб, чтобы убедиться, что все в порядке, и по старинному доброму обычаю постигала искусство внимательно следить за хозяйством.

После обеда, вернувшись с прогулки или поездки, она садилась рядом с тетушкой Спокойствие и бралась за иголку. Тетушка Изобилие, чье зрение слабело, вязала и оживленно разговаривала, рассказывая истории прежних времен.

Нередко все трое то смеялись, то плакали. Казалось, иглы всего лишь прошивают хлопок и штопают чулки, но на самом деле они одновременно вышивали яркие узоры на жизнях самих работниц.

Очень мило было видеть румяную маленькую ученицу между двумя старыми дамами: она внимательно слушала наставления, оживляла уроки веселой болтовней и звонким смехом.

Если кухня, где работала Роза, прежде притягивала доктора Алека, то швейная комната стала для него совершенно неотразимой. Он вел себя так приятно, что у женщин не хватало сердца прогонять его — особенно когда он читал вслух или рассказывал истории.

— Вот! Я сшила вам новый комплект теплых ночных рубашек, на каждой по четыре петли. Посмотрите, аккуратно ли сделано, — сказала Роза однажды через несколько недель после начала уроков.

— Ниточка к ниточке. И на концах есть хорошие маленькие закрепки, чтобы я не разорвал петлю, когда стану дергать пуговицу. Работа высочайшего уровня, мадам. Я глубоко благодарен — настолько, что эти пуговицы пришью сам и избавлю уставшие пальцы еще от нескольких уколов.

— Вы? Пришьете пуговицы? — Роза широко раскрыла глаза.

— Подожди, пока принесу швейные принадлежности. Тогда увидишь, на что я способен.

— Он правда умеет? — спросила Роза тетушку Спокойствие, когда дядя Алек с комическим видом важного человека вышел из комнаты.

— Конечно. Я научила его много лет назад, еще до того, как он ушел в море. А потом, думаю, ему постоянно приходилось хоть что-то делать самому, вот рука и не разучилась.

Скоро стало ясно, что не разучилась. Дядя вернулся с забавным маленьким мешочком, достал наперсток без верхушки, вдев нить в иглу и так ловко пришил пуговицы, что Роза была одновременно поражена и развеселена.

— Интересно, существует ли на свете хоть что-нибудь, чего вы не умеете, — с уважительным восхищением сказала она.

— Есть одна-две вещи, до которых я еще не дорос, — ответил он, смеясь глазами и эффектно проводя ниткой по воску.

— Очень хочу знать какие.

— Хлеб и петли для пуговиц, мадам.