ГЛАВА XIV. СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Двенадцатого октября был день рождения Розы, но никто, казалось, не помнил об этом интересном обстоятельстве. Напоминать самой ей было неловко, и вечером она уснула, размышляя, будут ли завтра хоть какие-нибудь подарки.

Ответ пришел рано утром. Розу разбудило мягкое прикосновение к лицу. Открыв глаза, она увидела на подушке маленькую черно-белую фигурку, которая смотрела на нее круглыми глазами, похожими на ягоды черники, и пушистой лапкой осторожно трогала нос.

Это была Китти Комета — самая хорошенькая из всех кошек. Комета явно выполняла важное поручение: шею украшал розовый бант, к которому была приколота бумажка: «Мисс Розе — от Фрэнка».

Подарок привел ее в восторг, а ведь это было только начало. Весь день сюрпризы и подарки появлялись один за другим самым приятным образом: девушки Аткинсон славились любовью к шуткам, а Роза успела стать их любимицей.

Но лучший подарок ожидал ее по дороге на гору Винди-Топ, куда все решили отправиться на пикник в честь великого события. Вскоре после завтрака выехали три веселых экипажа. Не остался дома никто, и каждый был настроен повеселиться как следует — особенно матушка Аткинсон. Она надела шляпу с полями шириной почти с зонтик и взяла обеденный рожок, чтобы собирать разбредшееся стадо.

— Я повезу тетушку и целую кучу малышей, а ты поедешь верхом на пони. И, пожалуйста, когда будем у станции, держись позади нас. Там должны передать один сверток, и до обеда тебе нельзя его видеть. Не обидишься? — доверительно спросил Мак в общей суматохе перед отъездом.

— Нисколько. В обычные дни мне очень обидно, когда велят не путаться под ногами, но в день рождения и на Рождество быть слепой, ничего не понимать и сидеть по углам — часть удовольствия. Я готова, когда готов ты, Очкарик.

— Остановись под большим кленом и жди, пока я позову. Тогда точно ничего не увидишь, — добавил Мак, помогая ей сесть на пони, которого отец прислал для его поездок.

Баркис был таким кротким и таким «готовым служить», что Розе стало стыдно его бояться. Она научилась ездить верхом, желая удивить доктора Алека после возвращения домой. А пока совершила немало прекрасных скачек «за холмы и далеко-далеко» вместе с Маком, который предпочитал старого гнедого мистера Аткинсона.

Компания тронулась. Доехав до красного клена, Роза послушно остановилась, но все-таки не удержалась и бросила взгляд в запрещенную сторону прежде, чем услышала зов.

Да, под сиденье ставили какую-то корзину. А потом она заметила высокого мужчину, которого Мак в большой спешке будто заталкивал в экипаж.

Одного взгляда оказалось достаточно.

С радостным криком Роза помчалась вниз по дороге настолько быстро, насколько мог бежать Баркис.

«Вот теперь удивлю дядю, — думала она. — Подлечу к нему великолепно и покажу, что я вовсе не трусиха».

Вдохновленная честолюбием, Роза испугала Баркиса резким ударом и еще сильнее озадачила тем, что на крутой каменистой дороге почти предоставила ему самому выбирать путь.

Торжественный подъезд мог бы удаться прекрасно, если бы в ту самую секунду, когда Роза собралась остановиться и поприветствовать дядю, через дорогу с громким кудахтаньем не бросились две-три обезумевшие курицы.

Баркис шарахнулся и так резко остановился, что беспечная всадница перелетела через него и самым позорным образом приземлилась прямо перед удивленным носом старого гнедого.

Роза уже стояла на ногах, прежде чем доктор Алек успел выбраться из экипажа. Она обвила его шею двумя запыленными руками и запыхавшись воскликнула:

— О дядя, как я рада вас видеть! Это лучше целой телеги подарков! Как замечательно, что вы приехали!

— Но ты не ушиблась, дитя? Падение было тяжелое. Боюсь, что где-нибудь ты все-таки пострадала, — с нежной тревогой спросил доктор, хотя одновременно смотрел на свою девочку с гордостью.

— Пострадала моя честь, а кости целы. Как досадно! Я собиралась подъехать так красиво, а эти глупые куры все испортили, — сказала Роза, совершенно пав духом и все еще дрожа после падения.

— Когда я спросил: «Где Роза?», а Мак показал на маленькую амазонку, которая неслась с холма во весь опор, я своим глазам не поверил. Ничем ты не могла бы обрадовать меня сильнее. Я в восторге, что ты так хорошо ездишь. Ну что, снова в седло или выгоним Мака из экипажа и посадим тебя туда? — спросил дядя Алек.

Тетя Джесси уже предлагала трогаться, потому что остальные махали им издалека.

— Гордость идет перед падением. Лучше второй раз не хвастайся, мадам, — сказал Мак.

Он был бы не человеком, если бы упустил такую прекрасную возможность подразнить кузину.

«Гордость и правда идет перед падением, — подумала Роза, храбро скрывая боль. — Но обязательно ли после падения приходит растянутая лодыжка?»

Вслух она с большим достоинством ответила:

— Я предпочитаю ехать верхом. Давай посмотрим, кто первым догонит остальных.

И сразу умчалась, стараясь стереть воспоминание о падении безупречной посадкой: спина прямая, локти опущены, голова высоко. Когда Баркис перешел на легкий галоп, Роза двигалась вместе с ним почти так же спокойно, как в кресле-качалке.

— Вам бы посмотреть, как она берет изгородь и гоняется со мной. А когда играем в «следуй за вожаком», носится как олень. Еще умеет бросать камешки по воде и отбивать мяч почти так же хорошо, как я, — рассказывал Мак в ответ на дядины похвалы ученице.

— Боюсь, Алек, ты сочтешь ее настоящим сорванцом. Но она так здорова и счастлива, что у меня не поднимается рука ее удерживать. Она совершенно неожиданно преобразилась и скачет как жеребенок. Говорит, что в ней столько сил, что она просто обязана бегать и кричать, прилично это или нет, — добавила миссис Джесси, которая сама в молодости была веселой непоседой.

— Отлично! Вот лучшей новости ты мне сообщить не могла, — горячо сказал доктор Алек, потирая руки. — Пусть бегает и кричит сколько хочет. Это верный признак здоровья и совершенно естественно для счастливого ребенка — так же, как резвость для любого молодого животного, полного жизни. Из девочек-сорванцов часто вырастают крепкие женщины. Я куда охотнее увижу Розу играющей с Маком в мяч, чем сидящей над бисером, как эта жеманная крошка Ариадна Блиш.

— Но в мяч она не сможет играть вечно. Нельзя забывать, что когда-нибудь ей предстоит женская жизнь и женские обязанности, — начала тетя Джесси.

— И Мак не будет вечно играть. Но здоровье, полученное сейчас, сделает его лучше подготовленным к взрослой работе. Лоск добавить несложно, если основание крепкое. А если дерево гнилое, никакая позолота не поможет. Уверен, Джесси, я прав. Если следующие шесть месяцев пройдут так же удачно, как последние, мой опыт завершится успехом.

— Несомненно. Когда я сравниваю это яркое, цветущее лицо с бледным и безжизненным, от которого у меня совсем недавно болело сердце, я готова поверить почти в любое чудо, — сказала миссис Джесси.

Как раз в этот момент Роза обернулась показать прекрасный вид. Щеки ее были румяны, словно яблоки в соседнем саду, глаза ясны, как осеннее небо, а во всей молодой фигуре чувствовалась сила.

После общей возни по скалам устроили настоящий цыганский обед. Молодежь была счастлива помогать в приготовлении. Матушка Аткинсон надела фартук, закатала рукава и принялась за дело с таким же удовольствием, как на собственной кухне. Котелок кипел над огнем из шишек и еловых ветвей, подвешенный на трех палках; девушки раскладывали на мшистом «столе» деревенские лакомства, а дети путались у всех под ногами, пока звук рожка не заставил их рассесться, словно стаю голодных птиц.

Когда веселый обед и короткий отдых закончились, единогласно решили играть в шарады.

Ровная зеленая площадка между двумя высокими соснами стала сценой. Натянули шали вместо занавеса, собрали реквизит, отделили актеров от зрителей и быстро выбрали слово.

В первой сцене появился Мак в жалком костюме и глубочайшем унынии. К нему вошло удивительное существо с бумажным пакетом на голове. Из одного отверстия торчал маленький розовый нос, из другого — белые зубы, выше сверкали два глаза. Травинки по сторонам рта изображали усы, верхние углы пакета были свернуты наподобие ушей, а черный шарф, приколотый сзади, без сомнения служил хвостом.

В пантомиме необычный зверь утешал хозяина и давал совет. Наконец Мак последовал ему: снял сапоги, помог существу в них влезть, вручил мешок, поцеловал лапу с надеждой — и зверь удалился, так правдоподобно мурлыча, что зрители хором закричали:

— Кот! Кошка! Сапоги!

— Слово «кот», — сообщил голос, и занавес опустился.

Вторая сцена оказалась сложнее. На четвереньках вошло другое животное — с длинными ушами и новым хвостом. Серый платок скрывал лицо, но любопытный солнечный луч выдал блеск очков под бахромой. На спине животного сидел маленький господин в восточном костюме и с трудом удерживался, пока его скакун трусил вперед.

Вдруг появился дух — весь в белом, с длинными крыльями из газет и золотыми локонами вокруг лица. Странным образом животное увидело духа и сразу попятилось, а всадник явно ничего не замечал и безжалостно погонял его. Безуспешно: сияющая фигура стояла прямо на дороге, и добродушный зверь отказывался сделать хоть шаг.

Завязалась оживленная борьба. Восточный господин в конце концов полетел в куст душистого папоротника, а более воспитанное животное униженно склонилось перед светлым существом.

Дети ничего не понимали, пока матушка Аткинсон не сказала:

— Если это не Валаам и ослица, то я уж не знаю, что это. А Роза-то какой милый ангел, правда?

Очевидно, слогом было слово «осел», а ангел удалился, улыбаясь с вполне земным удовольствием от услышанного комплимента.

Дальше разыграли милую сцену из старой истории о детях в лесу. Джейми и Поки вошли, держась за руки. Они исполняли эти роли уже много раз и действовали свободно, время от времени достаточно громко подсказывая друг другу. Собрали ягоды, потеряли дорогу, пролили слезы, утешили друг друга и наконец легли среди папоротника умирать — с широко открытыми глазами и носами четырех маленьких ботинок, трогательно направленными к маргариткам.

— Теперь прилетят малиновки. Ты лежи совсем мертвый, Димми, а я подсмотрю, — послышался голос одной покойной невинной души.

— Надеюсь, они поторопятся. Я лежу на камне, а муравьи как бешеные ползут по ноге, — прошептал другой умерший.

Тут вбежали малиновки с красными шарфами на груди и листьями во рту. Они аккуратно раскладывали листья по малышам там, где те лучше смотрелись. Колючий лист ежевики лег прямо на нос Поки и вызвал такой сильный чих, что ее ножки взлетели вверх. Джейми испуганно вскрикнул, а сострадательные птицы убежали, хихикая.

После обсуждения зрители решили, что изображен очередной слог, и стали ждать разгадки.

В следующей сцене Аннет Сноу лежала в постели и явно была очень больна. Мисс Дженни изображала встревоженную маму и смешила публику тревожной болтовней, пока не вошел доктор Мак. Он важно щупал пульс, доставал огромные часы, задавал нелепые вопросы, прописал одну пилюлю с непроизносимым названием и потребовал двадцать долларов за короткий визит.

Пилюлю дали больной, и та немедленно впала в страшные мучения. Обезумевшая мать велела сочувствующей соседке бежать за Матушкой Всезнайкой.

Вскоре появилась бодрая старушка в чепце и очках с пучком трав под мышкой. Она моментально пустила их в дело: сюда припарка из подорожника, туда пластырь из растертой кошачьей мяты, вокруг шеи пара листьев коровяка — и на ходу объясняла чудесные свойства каждого средства.

Облегчение наступило немедленно. Умирающее дитя село и потребовало печеных бобов. Благодарная мать предложила пятьдесят долларов, но Матушка Всезнайка с негодованием отказалась: за помощь соседям денег не берут, а все эти докторские гонорары — одна ерунда.

Зрители хохотали. Роза великолепно подражала миссис Аткинсон, а лечение травами было веселым намеком на убеждение доброй хозяйки, что правильно примененные «травки» способны спасти человечество. Больше всех смеялась сама матушка Аткинсон.

Наконец состоялся грандиозный финал. С двух сторон сцены со свистом выехали два «поезда», столкнулись посередине с ужасным грохотом, и всеобщая катастрофа завершила слово «катастрофа».

— А теперь давайте разыграем пословицу. У меня одна уже готова, — предложила Роза, которой ужасно хотелось отличиться перед дядей Алеком.

Все, кроме Мака, веселого господина с Запада и самой Розы, расселись на камнях и стали обсуждать предыдущую замечательную шараду. Поки без колебаний объявила собственную сцену «самой-самой лучшей».

Через пять минут занавес поднялся. На дереве висел огромный лист коричневой бумаги с нарисованными часами. Стрелки показывали четыре, а подпись поясняла: четыре часа утра.

Едва публика усвоила этот важный факт, из-за пня начал выползать длинный змей из непромокаемого плаща. Впрочем, скорее он был похож на гусеницу — двигался такими же горбатыми толчками.

Вдруг появился чрезвычайно бодрый петух: клевал землю, кудахтал и энергично разгребал ее ногами. На голове колыхался пучок зеленых листьев, большой папоротник образовывал великолепный хвост, разноцветная шаль — хлопающие крылья. Ноги важно вышагивали, глаза настороженно блестели, а голос, казалось, наполнял душу гусеницы ужасом.

Червь извивался, корчился, торопился как мог, пытаясь спастись. Напрасно. Хохлатая птица заметила его, издала мелодичное подобие крика, бросилась вперед, схватила добычу и торжественно унесла.

— Ранняя птичка поймала такого большого червя, что едва смогла его утащить, — засмеялась тетя Джесси.

Дети закричали от восторга, потому что шутка прямо намекала на прозвище Мака.

— Это одна из любимых пословиц дяди, поэтому я приготовила ее специально для него, — сказала Роза, выходя с двуногим Червем рядом.

— Очень остроумно. Что дальше? — спросил доктор Алек, когда она села возле него.

— Братья Дав покажут «Случай из жизни Наполеона», как они это называют. Малыши считают сцену великолепной и играют, надо признать, довольно неплохо, — снисходительно объяснил Мак.

Появилась палатка. Перед ней ходил маленький часовой. В коротком монологе он сообщил, что погода ужасна, что за день прошел примерно сто миль и умирает от желания поспать. Затем остановился, оперся на ружье, начал клевать носом, медленно опустился и наконец растянулся на земле рядом с оружием — неверный своему долгу маленький страж.

Входит Наполеон: треуголка, серый сюртук, высокие сапоги, руки скрещены на груди, рот сурово сжат, походка мелодраматическая. Фредди Дав всегда покрывал себя славой в этой роли. Большая голова, серьезные темные глаза и квадратный лоб делали его, по словам матушки Аткинсон, «вылитым этим негодником Бонапартом».

В великом мозгу императора явно зрел огромный замысел — переход через Альпы, пожар Москвы или небольшая заварушка при Ватерлоо. Он величественно шагал, пока тихий храп не нарушил императорские размышления.

Увидев спящего солдата, Наполеон грозно произнес:

— Что! Спит на посту! Наказание — смерть. Он должен умереть!

Император поднял мушкет и уже собирался немедленно совершить правосудие, как и положено императорам, но что-то в лице утомленного стража его тронуло. И неудивительно: Джек был чрезвычайно милым воином — кивер съехал набок, детское лицо изо всех сил сохраняло серьезность, а над розовым ртом красовались огромные черные усы.

Такой вид смягчил бы любого Наполеона. Маленький Капрал проявил великодушие и, сделав высокий жест прощения, сказал:

— Храбрый солдат изнурен. Пусть спит. Я сам постою на страже вместо него.

Взвалив ружье на плечо, благородный император стал ходить перед палаткой с достоинством, от которого младшие зрители замирали.

Часовой проснулся, увидел происходящее и решил, что погиб. Но Наполеон вернул ему оружие и с той улыбкой, которая покоряла сердца, указал на высокую скалу, где как раз сидела ворона:

— Будь храбр и бдителен. И помни: с высоты вон той пирамиды на тебя смотрят поколения!

После этих бессмертных слов он исчез. Благодарный солдат остался стоять навытяжку, приложив руку к виску; на юном лице сияла вечная преданность.

Аплодисменты еще не стихли, когда внезапный всплеск и пронзительный крик заставили всех броситься к водопаду, который весело бежал по камням и пел на ходу.

Поки решила порезвиться так же, но свалилась в неглубокую заводь. Джейми храбро прыгнул следом, пытаясь ее вытащить. Теперь оба плескались в воде, одновременно напуганные и довольные неожиданным купанием.

Пришлось поскорее везти промокших малышей домой. Экипажи снова нагрузили вещами, и компания отправилась обратно такая веселая, словно горный воздух действительно состоял из «кислородных сладостей, а не горечей», как выразился доктор Алек после того, как Мак признался, что чувствует себя так, будто пил шампанское, хотя на самом деле к большому глазированному именинному пирогу с сахарными розами из корзины тетушки Изобилие подавали лишь смородиновое вино.

Роза участвовала во всех развлечениях и ни взглядом, ни словом не выдала приступов боли в лодыжке. Вечером, правда, от игр отказалась и осталась беседовать с дядей Алеком. Ее оживленные рассказы одновременно удивляли и радовали его: она призналась, что играет с детьми в лошадок, марширует с легкой пехотой, лазает по деревьям и совершает другие ужасные вещи, от которых тетушки пришли бы в ужас.

— Мне совершенно все равно, что они скажут, если только вы не против, дядя, — ответила Роза, когда он изобразил отчаяние добрых дам.

— Легко тебе пренебрегать их мнением. Но ты становишься такой неукротимой, что скоро, боюсь, начнешь не слушаться и меня. Что тогда?

— Вас — никогда! Не посмею. Вы мой опекун и при желании можете даже надеть на меня смирительную рубашку, — рассмеялась Роза и одновременно придвинулась к нему ближе с доверчивой лаской.

— Слово чести, Рози, я начинаю чувствовать себя человеком, который купил слона, а потом не знал, что с ним делать. Я думал, у меня на долгие годы будет маленький любимец и игрушка. А ты растешь как бобовый стебель, и не успею оглянуться, как окажется, что на руках у меня самостоятельная молодая женщина. Вот затруднение для мужчины — особенно для дяди!

Комическое отчаяние доктора Алека было милосердно прервано танцем гоблинов на лужайке. Дети надели на головы фонари из тыкв и в качестве последнего сюрприза запрыгали, словно болотные огоньки.

Когда Роза отправилась спать, оказалось, что дядя Алек ее не забыл. На столике стоял изящный маленький мольберт, а на нем — две миниатюры в бархатных рамках.

Роза знала оба лица. Она стояла и смотрела, пока глаза не наполнились одновременно сладкими и печальными слезами. Это были отец и мать, прекрасно скопированные со старых портретов, которые уже начинали выцветать.

Через минуту Роза опустилась на колени, обняла маленькую святыню и поцеловала оба изображения одно за другим.

— Я правда постараюсь стать такой, чтобы потом вы были рады меня увидеть, — серьезно сказала она.

Такой была маленькая молитва Розы в ночь ее четырнадцатого дня рождения.

Через два дня Кэмпбеллы отправились домой, причем компания стала больше, чем при приезде. Доктор Алек был их сопровождающим, а Китти Комету везли с королевскими почестями в корзине. Внутри стояла бутылочка молока, лежали крошечные бутерброды, кукольная мисочка для питья и кусочек ковра вместо постели. Кошечка то и дело высовывала голову из своего вагончика самым очаровательным образом.

На прощание было много поцелуев, объятий, взмахов платков и последних «до свидания». Когда экипажи уже тронулись, матушка Аткинсон прибежала следом и сунула им еще несколько маленьких пирожков прямо из печи — «для дорогих гостей, которым за такой длинный день может надоесть хлеб с маслом».

Снова отправились — и снова остановились. Дети Сноу с криком примчались требовать трех котят, которых Поки невозмутимо уносила в дорожной сумке. Несчастных, наполовину задушенных малышей спасли и вернули законным владельцам под громкие причитания похитительницы. Поки утверждала, что «только взяла их, потому что они хотят ехать со своей сестричкой Кометой».

Третья попытка тронуться — и третья остановка: Фрэнк догнал их с корзиной для обеда, о которой все до этого уверяли, что она уже надежно уложена.

После этого все пошло благополучно. Долгая дорога прошла приятно благодаря Поки и кошке: они так славно играли вместе, что были признаны общественными благодетелями.

— Роза не хочет домой: знает, что тетушки не позволят ей буйствовать так, как в Уютном Уголке, — сказал Мак, когда показался старый дом.

— Я и не смогу буйствовать, даже если захочу. По крайней мере какое-то время. И вот почему: когда я свалилась с Баркиса, то растянула лодыжку. Она становится все хуже, хотя я сделала все, что знала, чтобы вылечить ее и скрыть, чтобы никого не беспокоить, — прошептала Роза, морщась от боли и готовясь выходить. В этот момент ей очень хотелось, чтобы дядя взял на руки ее, а не свертки.

Как Мак это сделал, она так и не поняла. Но прежде чем Роза успела поставить ногу на землю, он уже перенес ее вверх по ступеням и уложил на диван в гостиной.

— Вот так, доставлено целым и правильной стороной вверх. И запомни: если лодыжка будет болеть и тебе придется лежать, я стану твоими ногами. Это только справедливо. Я не забыл, как добра ты была ко мне.

Мак ушел звать Фиби, полный такой благодарности и доброй воли, что даже синие очки его, казалось, сияли.