ГЛАВА XI. БЕДНЫЙ МАК

В одном отношении жертва Розы не принесла желаемого результата. Взрослые полюбили ее за этот поступок еще больше и не скрывали этого, но мальчиков он вовсе не вдохновил на то внезапное уважение, на которое она надеялась. Роза очень расстроилась, случайно услышав, как Арчи сказал, что не видит в ее затее никакого смысла, а Принц нанес еще один удар, объявив ее «самым странным цыпленком на свете».

Так часто бывает, и смириться с этим трудно. Нам, может быть, и не нужны фанфары, но все же приятно, когда наши маленькие добродетели замечают, и мы невольно огорчаемся, если никто их не оценил.

Однако вскоре наступил случай, когда Роза, сама того не замечая, заслужила не только уважение кузенов, но и их благодарность и любовь.

Немного времени спустя после приключения на Острове Мак получил солнечный удар и довольно долго был тяжело болен. Все произошло так внезапно, что семья испугалась, и несколько дней жизнь мальчика была в опасности. К счастью, он выкарабкался. Но едва родные успели обрадоваться, как появилась новая беда, омрачившая всех.

У бедного Мака отказали глаза. И немудрено: он безжалостно ими злоупотреблял, а зрение у него и прежде было не слишком крепким, поэтому теперь пострадало особенно сильно.

Никто не решался передать ему мрачные предсказания знаменитого окулиста, которого пригласили на осмотр. Сам Мак старался быть терпеливым и надеялся, что несколько недель отдыха исправят последствия нескольких лет перенапряжения.

Ему категорически запретили смотреть в книги. А поскольку чтение было самым большим удовольствием Книжного Червя, наказание оказалось страшным. Все охотно предлагали читать ему вслух, и поначалу мальчики даже спорили за эту честь. Но недели шли одна за другой, Мак по-прежнему был обречен на безделье в затемненной комнате, и пыл кузенов постепенно угас. Один за другим они стали исчезать.

Впрочем, осуждать их было трудно. Самый разгар каникул, все деятельные и полные сил. В конце концов они ограничились короткими визитами, выполнением поручений и самыми горячими выражениями сочувствия.

Взрослые тоже делали что могли. Но дядя Мак был занятым человеком, чтение тети Джейн звучало так похоронно, что долго слушать было невозможно, а прочие тетушки были поглощены собственными заботами, хотя и снабжали больного всеми лакомствами, какие могли придумать.

Дядя Алек один стоил целой компании, но и он не мог проводить с больным все время. И если бы не Роза, несчастному Червю пришлось бы совсем плохо.

Ее приятный голос ему подходил. Терпение казалось неисчерпаемым. Время, по крайней мере внешне, ничем особенно не было занято, а искреннее желание помочь утешало его больше всего.

В девочке уже была сильна та женская способность забывать о себе ради другого. Когда все остальные постепенно отступили, Роза осталась на своем посту.

Час за часом она сидела в полутемной комнате. Только один узкий луч падал на книгу, и при его свете она читала мальчику, который лежал с закрытыми повязкой глазами и молча наслаждался единственным удовольствием, скрашивавшим утомительные дни.

Иногда Мак становился раздражительным и придирчивым. Иногда ворчал, потому что чтица с трудом справлялась с сухими книгами, которые ему хотелось слушать. Иногда падал духом так сильно, что у Розы болело сердце при одном взгляде на него.

Но через все испытания она проходила стойко, пуская в ход все свои маленькие хитрости, чтобы ему угодить. Когда Мак капризничал, она терпела. Когда ворчал — храбро продиралась через трудные страницы, которые в одном смысле уже нельзя было назвать сухими: время от времени на них падали тихие слезинки. Когда он впадал в отчаяние, Роза утешала его всеми обнадеживающими словами, какие только осмеливалась произнести.

Мак говорил мало, но она знала: он благодарен. С ней ему было лучше, чем с кем-либо другим. Если Роза запаздывала, он начинал нервничать. Когда ей приходилось уходить, становился потерянным. А если усталая голова болела особенно сильно, только она умела убаюкать его старыми песнями, которые любил ее отец.

— Не представляю, что мы делали бы без этого ребенка, — часто говорила тетя Джейн.

— Она одна стоит всех этих шумных ребят вместе взятых, — добавлял Мак, нащупывая рукой, поставили ли маленький стул на привычное место перед приходом Розы.

Вот такая награда ей нравилась. Такая благодарность придавала сил. И всякий раз, когда Роза очень уставала, ей достаточно было посмотреть на зеленую повязку, на кудрявую голову, беспокойно двигающуюся по подушке, и на руки, которые нащупывали предметы вслепую, — нежное сердце снова отзывалось, и утомленный голос обретал новые силы.

Сама Роза не замечала, как много учится — и из книг, и из ежедневных маленьких жертв.

Она любила рассказы и стихи, но Мак к ним был равнодушен. Любимых греков и римлян ему запретили, и он довольствовался путешествиями, биографиями, историями великих изобретений и открытий.

Поначалу Роза презирала такие вкусы, но вскоре увлеклась приключениями Ливингстона, захватывающей жизнью Хобсона в Индии, тяжелыми испытаниями и победами Уатта, Аркрайта, Фултона и Палисси-гончара.

Правдивые, сильные книги пошли на пользу мечтательной девочке; ее верная служба и мягкое терпение тронули мальчика и привязали его к ней. Много позже оба поймут, насколько важными для них оказались эти на первый взгляд тяжелые и бесконечные часы.

Одним ясным утром Роза уселась с толстым томом под названием «История Французской революции» и заранее приготовилась мучиться над длинными французскими именами. Мак, который бродил по комнате точно слепой медведь, вдруг остановил ее вопросом:

— Какое сегодня число?

— Кажется, седьмое августа.

— Больше половины каникул прошло, а я погулял всего неделю! По-моему, это ужасно, — простонал он.

— Ужасно. Но впереди еще часть каникул. Может быть, ты сумеешь ею насладиться.

— «Может быть»? Я обязательно сумею! Этот старый болван думает, что я еще долго буду сидеть здесь запертым?

— Думаю, да — если глаза не станут поправляться быстрее, чем сейчас.

— Он в последнее время еще что-нибудь говорил?

— Я же с ним не виделась. Начинать читать? Книга, кажется, интересная.

— Читай. Мне все равно.

Мак рухнул на старую кушетку, где тяжелой голове было удобнее всего.

Роза начала бодро и храбро прочла две главы. С непроизносимыми именами, как ей показалось, она справилась неожиданно хорошо: слушатель ни разу не поправил ее и лежал так тихо, что она решила — он глубоко увлечен.

Вдруг посреди особенно прекрасного абзаца Мак резко сел, с грохотом опустил обе ноги на пол и хрипло, возбужденно сказал:

— Стой! Я не слышу ни слова. Лучше побереги дыхание и ответь на мой вопрос.

— Какой? — насторожилась Роза.

На душе у нее было кое-что тяжелое, и она боялась, что кузен догадался. Следующие слова подтвердили ее страх.

— Послушай. Я хочу кое-что знать, и ты обязана мне сказать.

— Пожалуйста, не надо… — умоляюще начала Роза.

— Надо. Иначе я сорву эту повязку и буду смотреть прямо на солнце столько, сколько смогу. Ну?

Он даже приподнялся, словно готов был выполнить угрозу.

— Скажу! Скажу все, что знаю! Только не делай ничего такого безумного, — испуганно вскрикнула Роза.

— Хорошо. Тогда слушай и не увиливай, как все остальные. В последний раз врач счел мои глаза хуже, правда? Мама не говорит, а ты скажешь.

— Кажется… да, — запинаясь, произнесла Роза.

— Так и знал. Он сказал, что я смогу вернуться в школу, когда начнутся занятия?

— Нет, Мак, — очень тихо ответила она.

— А-а.

Всего один звук, но Роза увидела, как кузен сжал губы и глубоко вдохнул, будто она сильно его ударила. Однако разочарование он перенес мужественно и через минуту уже довольно ровно спросил:

— Когда же, по его мнению, я снова смогу учиться?

Вот на это ответить было особенно трудно. Но Роза знала, что должна: тетя Джейн заявила, что сама не в силах, а дядя Мак попросил именно ее открыть мальчику правду.

— Еще очень нескоро. Через много месяцев.

— Сколько? — грубовато спросил он, и грубость прозвучала почти жалобно.

— Может быть… через год.

— Целый год! Да я собирался к тому времени уже быть готовым к колледжу!

Мак поднял повязку и уставился на Розу испуганными глазами, но они почти сразу заморгали и опустились перед единственным лучом света.

— До колледжа времени еще много. Сейчас главное — терпение и полное выздоровление. Иначе глаза снова подведут тебя тогда, когда отдыхать будет гораздо труднее, — сказала Роза, и в ее собственных глазах появились слезы.

— Не буду! Я буду заниматься и как-нибудь прорвусь. Все это чепуха — столько времени беречься. Врачи просто любят держать пациента при себе как можно дольше. Я этого не потерплю. Клянусь, не потерплю!

Он ударил кулаком по ни в чем не повинной подушке, словно вместо нее колотил бессердечного доктора.

— Мак, послушай меня, — очень серьезно сказала Роза, хотя голос дрожал, а сердце болело. — Ты сам знаешь, что испортил глаза: читал при огне и в сумерках, сидел допоздна. Теперь приходится расплачиваться — врач так сказал. Ты обязан быть осторожным и делать все, что он велит. Иначе ты можешь… ослепнуть.

— Нет!

— Да. Это правда. Доктор просил сообщить тебе: только полный отдых может вылечить глаза. Я знаю, как это ужасно трудно, но мы все будем помогать. Я стану читать тебе хоть целый день, водить тебя, подавать все, что нужно, и делать все, чтобы было легче…

Она замолчала: стало ясно, что он уже ничего не слышит.

Слово «ослепнуть» словно сбило Мака с ног. Он уткнулся лицом в подушку и лежал так неподвижно, что Роза испугалась. Несколько долгих минут она сидела рядом, страстно желая утешить его и не зная как. Хотелось, чтобы пришел дядя Алек: он обещал поговорить с Маком.

Наконец из подушки донесся сдавленный звук, и он пронзил Розе сердце. Это был самый жалостный всхлип, какой она когда-либо слышала. Для любого другого человека слезы были бы естественным облегчением, но бедному мальчику нельзя было плакать из-за больных глаз.

«Французская революция» упала с колен Розы. Она бросилась к кушетке, опустилась возле нее на колени и с той материнской нежностью, которую девочки часто испытывают к любому страдающему существу, заговорила:

— О милый, нельзя плакать! Это так вредно твоим бедным глазам. Вытащи голову из горячей подушки, дай я охлажу ее. Я совсем не удивляюсь, что тебе так плохо, но, пожалуйста, не плачь. Я поплачу за тебя — мне-то это не повредит.

Говоря, она мягко, но настойчиво вытащила подушку и увидела смятую зеленую повязку с пятнышками от нескольких горячих слез. Их было совсем немного, но они показывали, насколько горьким оказалось разочарование.

Мак почувствовал ее сочувствие, однако, будучи мальчиком, благодарить за него не стал. Он только резко сел и, пытаясь рукавом стереть предательские капли, буркнул:

— Не суетись. Слабые глаза всегда слезятся. Все в порядке.

— Не трогай их этой грубой шерстью! — вскрикнула Роза и схватила его за руку. — Ложись, я промою глаза. Ну пожалуйста. Тогда вреда не будет.

— Щиплет чертовски. Слушай, только другим ребятам не рассказывай, что я тут разнюнился, ладно? — добавил он со вздохом, подчиняясь своей сиделке, которая уже принесла примочку и тонкий батистовый платок.

— Конечно, не расскажу. Но всякий расстроился бы, узнав, что ему грозит… ну, такая неприятность. По-моему, ты держишься замечательно. И когда привыкнешь, будет уже не настолько ужасно. К тому же это ненадолго. А если придется носить синие очки — разве не смешно?

Пока Роза изобретала все утешительные слова, какие приходили ей в голову, она осторожно промывала глаза и прикладывала к горячему лбу лавандовую воду. Пациент лежал молча, и выражение его лица очень огорчало ее.

— Гомер был слепым. И Мильтон тоже. Но оба сделали то, благодаря чему их помнят, — словно самому себе торжественно сказал Мак. Даже синие очки не вызвали у него улыбки.

— У папы была картина: Мильтон диктует, а дочери записывают за ним. По-моему, очень трогательная, — серьезно ответила Роза, стараясь говорить с ним на его языке.

— А ведь, может быть, я сумею учиться, если кто-нибудь станет читать и делать за меня все, для чего нужны глаза. Как думаешь, позже можно будет?

В его голосе неожиданно прозвучала надежда.

— Думаю, да, если голова станет достаточно крепкой. Ведь врач говорит, дело не только в глазах: солнечный удар тоже тебя расстроил, мозгу нужен отдых.

— В следующий раз сам поговорю со стариком и точно выясню, что мне разрешено. Тогда хотя бы буду знать, на чем стою. Вот дурак был в тот день: жарил мозги на солнце и позволял свету бить прямо в книгу, пока буквы не заплясали. Они и сейчас видятся мне, когда закрываю глаза: черные шарики скачут, звезды и всякие странности. Интересно, у всех слепых так?

— Не думай об этом. Может, продолжить чтение? Скоро начнется захватывающее место, и ты обо всем забудешь.

— Нет. Этого я уже никогда не забуду. И пропади она, эта «Революция»! Не хочу больше ни слова. Голова болит, жарко. Вот бы сейчас прокатиться на «Буревестнике»!

Бедный Мак метался, словно не знал, куда себя деть.

— Я спою. Может быть, уснешь, и день покажется короче, — предложила Роза, взяла веер и села рядом.

— Может, и усну. Ночью почти не спал, а когда засыпал — снилась какая-то ерунда. И еще: скажи всем, что я теперь все знаю, со мной все нормально и не надо об этом говорить или причитать надо мной. Вот и все. Теперь гуди свою песню — попробую заснуть. Хотел бы я проспать целый год и проснуться здоровым.

— Ох, как бы я хотела, чтобы это было возможно!

Роза сказала так горячо, что Мак нащупал рукой ее фартук и зажал в пальцах уголок, словно ему было спокойнее просто ощущать, что она рядом.

А вслух сказал только:

— Ты хорошая маленькая душа, Рози. Спой «Березы». От нее всегда клонит в сон.

Этой маленькой благодарности Розе вполне хватило. Она медленно обмахивала его веером и негромко запела красивую шотландскую мелодию с припевом:

— Милая девушка, пойдешь ли со мной, Пойдешь ли со мной к березам Аберфелди?

Пошла ли девушка — не знаю. А мальчик минут через десять уже отправился в страну сна, совершенно измученный тяжелой новостью и усилием перенести ее по-мужски.