Глава 7. Лев и ягнёнок

После отъезда мальчиков Пламфилд словно притих. Наступил август, всем захотелось перемены, и семья ненадолго разъехалась. Профессор увёз Джо в горы; Лоренсы поселились у моря, и туда по очереди ездили Мег с детьми и сыновья Бэров, поскольку кто-то всё же должен был оставаться дома и следить за хозяйством.

В то время, когда произошли события этой главы, «дежурили» Мег и Дейзи. Роб и Тед только что вернулись из Роки-Нук, а Нэн проводила у подруги целую неделю — почти единственный настоящий отдых, который позволяла себе в разгар учёбы. Деми уехал с Томом, и потому Роб считался мужчиной в доме, если не считать старого Сайласа, заведовавшего всеми практическими делами.

Морской воздух, казалось, окончательно ударил Теду в голову. Он был шумнее, изобретательнее и неугомоннее обычного. Добрая тётушка Мег и терпеливый Роб едва успевали предотвращать последствия его затей. Окту измучилась от бешеных скачек, Дон открыто отказывался прыгать и показывать трюки по приказу мальчика, а студентки то смеялись, то сердились на ночных «призраков», странные мелодии под окнами и бесконечные приключения Теда на воде, земле и около огня.

Наконец случилось то, что надолго отрезвило его и оставило след в обоих братьях. Внезапная опасность превратила Льва в ягнёнка, а тихого Ягнёнка — в льва, когда дело дошло до настоящего мужества.

Первого сентября — эту дату оба запомнили навсегда — братья вернулись с удачной рыбалки и устроились в сарае. У Дейзи были гости, и мальчики решили не попадаться под ноги.

— Говорю тебе, Бобби, с Доном что-то неладно, — сказал Тед. — Не играет, не ест, почти не пьёт и ведёт себя странно. Дэн нас убьёт, если с собакой что-нибудь случится.

Дон лежал возле конуры после очередного беспокойного обхода. С тех пор как хозяин уехал, он то ходил к двери комнаты Дэна, то возвращался в тенистый угол двора, где тот велел ему сторожить старую кепку.

— Может, жара, — задумчиво сказал Роб. — Но мне кажется, он тоскует по Дэну. Собаки умеют. С самого отъезда ребят он мрачный, вчера ночью выл и не может спокойно лежать. Вдруг с Дэном что-то случилось? Я читал про такое.

— Ерунда. Откуда он может знать? Просто капризничает. Сейчас расшевелю его и выведу бегать. Мне всегда помогает.

Тед щёлкнул пальцами.

— Эй, старина! Просыпайся, веселись!

Пёс только тяжело взглянул на него.

— Оставь его, — сказал Роб. — Если завтра не станет лучше, покажем доктору Уоткинсу.

Роб снова устроился в сене, наблюдая за ласточками и шлифуя латинские стихи собственного сочинения.

Но в Теда вселился дух противоречия. Одного предупреждения «не трогай Дона» оказалось достаточно, чтобы ему непременно захотелось трогать собаку — конечно, якобы ради её же пользы. Пёс не реагировал ни на ласки, ни на команды, ни на насмешки. Наконец терпение мальчика кончилось. Рядом лежал тонкий прут, и Тед решил добиться силой того, чего не добился добром.

Он всё-таки оказался достаточно осторожен, чтобы сперва посадить Дона на цепь: пёс не терпел ударов ни от кого, кроме хозяина, и уже прежде давал Теду понять это.

Цепь звякнула. Дон поднялся с низким рычанием.

Роб услышал звук и увидел поднятый прут.

— Не смей! Дэн запретил его бить. Оставь собаку в покое. Я не позволю.

Роб редко говорил приказным тоном, но если уж говорил, младший брат обычно сдавался. Сегодня упрямство было сильнее. Тед не смог удержаться хотя бы от одного удара.

Это был всего один удар — и обошёлся дорого.

Дон с рычанием прыгнул на Теда. Роб метнулся между ними, и острые зубы вонзились ему в ногу. Одного окрика хватило, чтобы пёс отпустил. Осознав ошибку, Дон виновато лёг у ног Роба; он любил его и явно понял, что ранил друга случайно.

Роб погладил собаку, поднялся и, прихрамывая, ушёл в сарай. Тед последовал за ним. Гнев мгновенно сменился стыдом, когда он увидел красные пятна на носке и маленькие проколы на коже.

— Мне ужасно жаль. Зачем ты полез между нами? Давай промою. Вот тряпка... сейчас перевяжем.

Он набрал воды в губку и вытащил весьма потрёпанный носовой платок.

Роб обычно смеялся над собственными ушибами и легко прощал чужую вину. Теперь он сидел неподвижно и смотрел на фиолетовые отметины с таким выражением, что Теду стало ещё тревожнее.

— Ты ведь не испугался такой царапины, Бобби?

— Испугался водобоязни. Но если Дон действительно бешеный, лучше пусть это случилось со мной.

Он улыбнулся, но вздрогнул.

При страшном слове Тед побелел сильнее брата. Губка выпала из руки.

— Роб, не говори так. Что нам делать? Что делать?

— Позови Нэн. Она знает. Только не пугай тётю и никому больше не говори. Нэн на задней веранде. Приведи её скорее. Я буду промывать рану. Может, всё пустяки. Я просто подумал о худшем, потому что Дон ведёт себя странно.

Роб старался звучать спокойно, но у Теда ноги стали ватными. К счастью, по дороге он никого не встретил — лицо выдало бы тайну немедленно.

Нэн безмятежно качалась в гамаке и для развлечения читала бодрый медицинский трактат о крупе, когда на неё налетел взволнованный Тед и едва не вывалил из гамака.

— Скорее в сарай! Дон с ума сошёл и укусил Роба. Мы не знаем, что делать. Это всё из-за меня. Никому нельзя говорить. Пожалуйста, быстрее!

Нэн вскочила мгновенно. Испугалась она не меньше Теда, но голову не потеряла. Они обежали дом стороной: ничего не подозревавшая Дейзи болтала с подругами в гостиной, а Мег спокойно спала наверху.

Роб уже взял себя в руки и ждал в упряжной комнате, куда перебрался, чтобы его не заметили. Историю рассказали за минуту. Нэн посмотрела на Дона — тот сидел у конуры печальный и мрачный — затем на полную миску воды.

— Роб, ради безопасности надо сделать одну вещь, и немедленно. Нельзя ждать, действительно ли Дон... болен, и нельзя терять время на доктора. Я умею. Но будет очень больно, и мне ужасно не хочется причинять тебе такую боль.

Голос будущего врача предательски дрогнул. Перед ней были два дорогих мальчика, которые с полной уверенностью ждали от неё спасения.

— Я понимаю: прижечь рану. Делай. Я выдержу. Только Теду лучше выйти.

— Не уйду! Если он может вынести, я тоже. Это вообще должно было случиться со мной!

Тед изо всех сил удерживал слёзы.

— Пусть остаётся и помогает. Полезно будет, — строго сказала Нэн, потому что собственное сердце у неё слабело при мысли о возможных последствиях. — Сидите тихо. Я сейчас.

На кухне после глажки ещё горел сильный огонь; служанки отдыхали наверху. Нэн положила в угли тонкую кочергу. Пока железо краснело, она закрыла лицо руками и попросила о силе, мужестве и ясной голове. Другого врача рядом не было; она знала, что нужно сделать, оставалось только решиться.

С чужим пациентом случай был бы профессионально интересен. Но Роб — гордость отца, утешение матери, любимец всех — был слишком дорог. Несколько слёз упали на чисто выскобленный стол.

Нэн заставила себя рассуждать: скорее всего тревога окажется ложной. Нельзя устраивать панику, пока ничего не известно. Она прижжёт рану, отвезёт Роба к доктору Моррисону и попросит специалиста осмотреть Дона. А потом либо все посмеются над страхом, либо будут готовы к тому, что последует.

Вооружённая раскалённой кочергой, кувшином ледяной воды и чистыми платками, она вернулась в сарай на самое серьёзное «неотложное дело» своей молодой практики.

Братья сидели как две статуи: один — отчаяния, другой — покорной решимости.

— Роб, одна минута. Потом опасность будет меньше. Тед, стой рядом: ему может стать дурно.

Роб закрыл глаза, сжал кулаки и не пошевелился. Тед встал на колени, белый как полотно. Его мучила не боль, а сознание, что всё это происходит из-за собственного упрямства.

Процедура закончилась почти мгновенно. Роб издал только один короткий стон. Но когда Нэн попросила помощника подать воду, выяснилось, что помощь больше нужна самому Теду: тот лежал без чувств на полу, представляя собой жалкую путаницу длинных рук и ног.

Роб неожиданно рассмеялся. Этот звук придал Нэн сил; она перевязала рану руками, которые не дрожали, хотя на лбу выступили крупные капли пота. Затем дала воды первому пациенту и занялась вторым.

Тед пришёл в себя ужасно пристыженный. Он не мог простить себе, что «подвёл» в решающий момент, и просил никому не рассказывать. Последней каплей унижения стал приступ слёз: он рыдал и смеялся одновременно, уткнувшись Робу в плечо.

— Ничего, всё уже сделано, — бодро говорила Нэн, обмахивая обоих старой соломенной шляпой Сайласа. — И никто не обязан знать. Я видела, как Дон пил воду. Не думаю, что он бешеный хоть сколько-нибудь. Но для спокойствия съездим в город к доктору Моррисону. Пусть посмотрит мою работу и даст нам всем по маленькой успокоительной дозе. Роб сидит, а ты, Тед, запрягай.

Нэн говорила без умолку, потому что профессиональная гордость не позволяла показать собственное потрясение. Мальчики с радостью согласились: действовать всегда легче, чем сидеть и ждать.

Тед пошёл умываться у насоса и тереть щёки, чтобы вернуть цвет. Роб остался лежать в сене и снова смотрел на ласточек.

Для мальчика мысль о внезапной смерти была потрясением. Но в прошлом не находилось тяжёлых грехов, о которых нужно мучительно сожалеть: лишь обычные ошибки и много счастливых лет, прожитых честно. Сильная простая вера поддерживала его. Первой мыслью был отец — «mein Vater». Роб знал, каким ударом стала бы его смерть для профессора. А мысль о земном отце естественно напомнила о другом Отце, всегда близком.

Сложив руки, Роб произнёс, пожалуй, самую искреннюю молитву в жизни — прямо в пахнущем сеном сарае под тихое щебетание ласточек. После этого страх отступил. Он решил делать единственное ясное дело: быть храбрым и весёлым, молчать ради семьи и надеяться на лучшее.

Нэн оставила Дейзи записку, будто увезла мальчиков прокатиться. Они посадили Роба на заднее сиденье с поднятой ногой и поехали так беспечно, словно ничего не произошло.

Доктор Моррисон успокоил их и сказал, что Нэн поступила правильно. Уже у двери он задержал её и тихо добавил:

— Собаку пока уберите и наблюдайте за мальчиком. Ему ничего не говорите. Если заметите хоть что-то странное — немедленно ко мне. В таких случаях лучше лишняя осторожность.

Нэн кивнула. Сняв с себя ответственность, она впервые почувствовала настоящее облегчение. Затем они заехали к доктору Уоткинсу, который обещал приехать и осмотреть Дона.

В доме Нэн устроили весёлый чай. К вечеру паника оставила только тяжёлые глаза Теда и лёгкую хромоту Роба. Гости всё ещё сидели на передней веранде, поэтому троица устроилась сзади: Тед качал брата в гамаке, Нэн рассказывала истории, пока не приехал собачий врач.

Вердикт оказался успокоительным. Дон был немного нездоров — жарко, скучает по хозяину, возможно, перекормлен, — но бешенства не было и в помине. Уоткинс решил забрать его на несколько недель. Пёс без сопротивления положил большую голову ему на ладонь, словно понял, что этот человек знает его неприятности и сможет помочь.

После отъезда Дона трое заговорщиков решили по-прежнему не тревожить семью и дать ноге Роба покой. Это было просто: он часто проводил часы в маленьком кабинете, и никого не удивляло, что юный книжник лежит на диване с томом в руках.

Роб, спокойный по природе, не отравлял себе и Нэн жизнь бесполезными страхами. Поверил врачам, отбросил мрачные предположения и вскоре называл всю историю просто «нашим испугом».

С Тедом было труднее. Раскаяние мучило его. Днём он служил брату: носил всё необходимое, развлекал, тревожно разглядывал, задавал сотни вопросов — и этим временами утомлял Роба сильнее самой раны. Роб не жаловался, потому что понимал: забота облегчает Теду совесть.

Ночью становилось хуже. Богатое воображение рисовало страшные картины. Мальчик не спал, иногда начинал ходить во сне. Нэн следила за ним: давала лёгкое средство, читала, ругала и даже грозилась запирать дверь, если он снова будет бродить по дому после полуночи.

Постепенно страх ослаб, зато характер Теда заметно изменился. Он оставался весёлым, но стал менее безрассудным. Когда поднималось знакомое упрямство, он будто вспоминал Роба и останавливался. Перестал насмехаться над старомодными привычками брата и его любовью к книгам, начал относиться к нему с новым уважением.

Тед всегда любил Роба, но немного считал мягкотелым. Теперь увидел, что тихое мужество может быть сильнее показной смелости. Он чувствовал долг за глупый поступок, который мог стоить брату жизни, и любовь оказалась сильнее гордости.

Когда Джо вернулась домой, она несколько дней наблюдала за младшим сыном с подозрением.

— Не понимаю. Тед стал таким святым, что я начинаю бояться за его здоровье. Это влияние Мег? Кулинария Дейзи? Или те шарики, которые Нэн тайком ему даёт? Какое-то колдовство произошло без меня. Мой болотный огонёк стал покладистым и послушным, я его не узнаю.

Профессор видел перемены и в Робе: тот казался серьёзнее, взрослее и всё чаще держался рядом с отцом.

— Они растут, сердечко. Наши мальчики будут ещё много раз удивлять нас. Мы можем только радоваться и позволить им стать тем, кем угодно Богу.

В этот момент братья как раз поднялись по ступеням вместе. Рука Теда лежала на плече Роба, и он внимательно слушал геологические объяснения о камне. Ещё недавно Тед отвечал бы на такие речи булыжником в ботинке, кирпичом под подушкой или посылкой грязи на имя «профессора Р. М. Бэра».

Нога Роба ещё побаливала. Тед постоянно предлагал плечо, следил за каждым движением и старался угадывать желания. Случайное падение на лестнице стало удобным объяснением хромоты; рану видели только Нэн и Тед, поэтому тайна пока сохранялась.

— Мы как раз говорим о вас, — позвала Джо. — Садитесь и расскажите, какая добрая фея работала здесь в наше отсутствие.

Братья уселись по сторонам от матери, но оба почувствовали привычную неловкость: до сих пор «мама» и «отец» знали почти всё, что с ними происходило.

Тед попытался объяснить перемену тем, что они с Робом много были вдвоём и теперь почти как близнецы: он тормошит брата, а Роб его успокаивает. Совсем как Джо и профессор.

— Если ты, Робин, сделаешь для брата хотя бы половину того, что папа сделал для меня, жизнь твоя уже не будет напрасной, — сказала Джо. — Очень рада видеть, что вы учитесь помогать друг другу. Любовь не должна делать нас слепыми к недостаткам, а близость — слишком придирчивыми. Учитесь понимать слабости и сильные стороны тех, кто рядом.

Профессор тоже одобрил «братское тепло».

Роб разумно молчал, опасаясь проговориться. Но Тед не выдержал.

— Дело в том, что я узнал, какой Бобби на самом деле храбрый и хороший. Я всегда знал, что он ужасно умный, но считал немного мягким — книги любит больше шалостей, вечно беспокоится о совести. Теперь понял: не тот самый мужественный, кто громче всех орёт и лучше других красуется. Тихий Боб — настоящий герой, и я им горжусь. Вы бы тоже гордились, если бы знали всё.

Взгляд Роба остановил его. Тед покраснел и зажал рот рукой.

— Так нам нельзя «знать всё»? — мгновенно спросила Джо.

Материнский радар сработал безошибочно. Она сказала, что перемены слишком велики для простого взросления: похоже, Тед попал в беду, а Роб его выручил.

Роб признал лишь это и попросил оставить остальное пока в покое. Всё кончилось, вреда нет, Тед раскаялся, а случившееся обоим пошло на пользу.

Но Джо увидела в лице старшего сына нечто новое: след физической и душевной боли, спокойное терпение перед испытанием. Несколько взглядов между братьями и Нэн подтвердили догадку.

— Роб, ты был болен? Ранен? Тед втянул тебя в серьёзную опасность? Теперь никаких тайн. Фриц, заставь их рассказать.

Профессор отложил бумаги и спокойно сказал:

— Сыновья, скажите правду. Мы её выдержим. Не скрывайте ради нас. Тед знает, сколько мы прощаем, потому что любим.

Тед немедленно зарылся в диванные подушки; наружу остались торчать только красные уши. Роб коротко и мягко рассказал всё, сразу добавив: Дон не был бешеным, рана почти зажила, опасности больше нет.

Джо побледнела так, что Роб обнял её. Профессор отвернулся и произнёс «Ach Himmel!» с таким смешением боли, облегчения и благодарности, что Тед натянул на голову ещё одну подушку.

Через минуту родители овладели собой. Даже миновавшая опасность потрясает, если узнаёшь, насколько близко она была. Джо крепко держала Роба, пока отец не подошёл, не сжал обе его руки и не сказал дрогнувшим голосом:

— Когда жизнь под угрозой, видно, из какого материала сделан мужчина. Ты выдержал испытание хорошо. Но я пока не могу отдать своего доброго сына. Слава Богу, он остаётся с нами.

Из-под подушек донёсся то ли стон, то ли всхлип. Длинные ноги Теда выразительно корчились от отчаяния.

Джо сдалась. Она добралась до растрёпанной головы, вытащила её наружу и, плача и смеясь, пригладила волосы.

— Иди сюда, бедный грешник. Ты достаточно наказал себя, я не стану читать проповедь. Только пойми: если бы Роб пострадал, ты сделал бы меня несчастнее, чем самого себя. Тедди, ради всего святого, научись управлять этим упрямством, пока не поздно.

— Мама, я правда стараюсь. Никогда этого не забуду. Надеюсь, оно меня вылечило. Если нет — наверное, меня вообще нельзя исправить.

— Можно, дорогой. В пятнадцать лет я чувствовала то же самое, когда из-за моей злости Эми едва не утонула. Мама тогда помогла мне, а я помогу тебе. Когда старый злой дух снова ухватит — приходи ко мне. Вместе прогоним его. Я сама много раз дралась с этим Аполлионом и часто проигрывала, но не всегда. Встань под мой щит — будем биться до победы.

Несколько мгновений никто не говорил. Тед и мать плакали в один платок, Роб стоял под рукой отца, счастливый, что тайна открыта и прощена. Забыта она не будет, но такие испытания иногда связывают любящие сердца ещё крепче.

Наконец Тед поднялся и подошёл к отцу.

— Меня надо наказать. Сделайте это. Только сначала скажите, что прощаете, как Роб.

— Прощаю всегда, mein Sohn, семьдесят раз по семь, если понадобится, иначе недостоин имени отца. Само случившееся уже было наказанием; большего я дать не могу. Пусть оно не будет напрасным.

Профессор раскрыл объятия и по-немецки сердечно прижал обоих сыновей, не стесняясь выражать то, что иной американский отец уложил бы в хлопок по плечу и краткое «всё в порядке».

Потом семья спокойно поговорила обо всём. Решили никому больше не рассказывать, кроме Нэн, которой следовало поблагодарить за мужество, рассудительность и верность.

— Я всегда знала, что из этой девочки получится замечательная женщина, — сказала Джо. — Никаких криков, обмороков и суеты: ясная голова и умелые руки. Чем мне её отблагодарить?

— Заставь Тома исчезнуть и оставить её в покое, — предложил Тед, уже почти вернувшийся к обычной шутливости.

Роб поддержал: Нэн специально отправила Тома с Деми, чтобы он не мешал. Все любили Тома, но в истории с Нэн он превращался в совершеннейшего глупца.

— Сделаю, — решительно сказала Джо. — Карьера этой девушки не должна быть остановлена мальчишеской прихотью. В минуту усталости она может уступить, а потом всю жизнь жалеть. Сначала Нэн должна занять своё место и доказать, что умеет работать. Потом пусть выходит замуж — если захочет и найдёт достойного человека.

Однако вмешательство Джо не понадобилось. Любовь и благодарность умеют творить чудеса, особенно если им помогают молодость, красота, случай и фотография. Что именно произошло с ничего не подозревающим, но чрезвычайно восприимчивым Томасом, скоро станет ясно.