Глава 3. Последняя передряга Джо

Семейство Марч за свою богатую событиями жизнь пережило немало сюрпризов, но самым большим оказался тот день, когда Гадкий утёнок превратился не в лебедя, а в золотую гусыню, чьи литературные яйца нашли такой неожиданный спрос, что через десять лет самая безумная и дорогая мечта Джо действительно осуществилась.

Как и почему это случилось, она сама так никогда толком и не поняла. Просто однажды обнаружила, что стала слегка знаменитой и, что ещё приятнее, получила маленькое, но вполне уютное состояние, способное убрать препятствия настоящего и обеспечить будущее её мальчиков.

Началось всё в тяжёлый год, когда в Пламфилде одно за другим шло наперекосяк. Времена стояли трудные, учеников становилось всё меньше, Джо изнурила себя работой и долго болела. Лори и Эми находились за границей, а супруги Бэр были слишком горды, чтобы просить помощи даже у таких близких и щедрых людей. Прикованная к комнате, Джо пришла в отчаяние от положения дел и наконец снова взялась за давно заброшенное перо — единственное средство, каким могла помочь залатать дыры в семейном доходе.

Одному издателю понадобилась книга для девочек, и Джо наспех набросала небольшую историю из нескольких сцен и приключений собственной жизни и жизни своих сестёр, хотя мальчишки всегда были ей ближе. Почти не надеясь на успех, она отправила рукопись искать счастья.

С Джо всё вечно случалось наоборот. Первую книгу она писала годами и спустила на воду, нагруженную высокими надеждами и честолюбивыми юношескими мечтами, — а та потерпела крушение, хотя обломки ещё долго держались на поверхности и приносили пользу по крайней мере издателю. Зато торопливо написанная история, отправленная без иной мысли, кроме надежды получить за неё несколько долларов, подхваченная попутным ветром и с опытным кормчим у руля, вошла в гавань общественного расположения и вернулась тяжело нагруженная совершенно неожиданным грузом золота и славы.

Наверное, никогда не существовало женщины более изумлённой, чем Джозефина Бэр, когда её маленький кораблик вошёл в порт под флагами, молчавшие прежде пушки весело загремели, а главное — множество добрых лиц радовалось вместе с нею и множество дружеских рук сердечно пожимало её руку, поздравляя с успехом. После этого плавание стало спокойным. От Джо требовалось лишь загружать корабли и отправлять их в удачные рейсы, чтобы они приносили домой запасы удобства для всех, кого она любила и ради кого трудилась.

К славе она так никогда и не привыкла. В наши дни достаточно совсем маленького огня, чтобы поднялось очень много дыма, а известность ещё не означает настоящей славы. Состояние, напротив, сомнений не вызывало, и Джо приняла его с благодарностью, хотя оно не достигало и половины размеров, какие щедрая молва ему приписывала. Прилив, однажды повернув, продолжал подниматься и мягко внёс семью в уютную гавань, где старшие могли отдыхать, не опасаясь бурь, а молодые — спускать собственные лодки для путешествия по жизни.

В те годы счастье, мир и достаток во многих видах пришли благословить терпеливо ждавших, с надеждой работавших и искренне веривших в мудрость и справедливость Того, кто посылает разочарование, бедность и горе, испытывая любовь человеческих сердец и делая успех тем слаще, когда он наконец приходит. Мир видел благополучие, и добрые люди радовались улучшению положения семьи, но о том успехе, который сама Джо ценила больше всего, — о счастье, которого ничто уже не могло изменить или отнять, — знали немногие.

Она получила возможность сделать последние годы матери счастливыми и спокойными: увидеть, как навсегда снята ноша забот, как отдыхают уставшие руки, как дорогое лицо больше не тревожится, а нежное сердце свободно отдаёт себя разумной благотворительности, которая всегда была его радостью. Девочкой Джо часто мечтала о комнате, где мама после трудной, героической жизни могла бы спокойно сидеть и наслаждаться отдыхом.

Теперь мечта стала счастливой действительностью. Мама сидела в своей приятной комнате, окружённая всеми удобствами, которые только можно пожелать; рядом были любящие дочери, готовые ухаживать за ней по мере того, как силы слабели, верный спутник, на которого можно опереться, и внуки, озарявшие сумерки жизни своей почтительной любовью. Для всех это было драгоценное время, потому что она радовалась удачам детей так, как умеют радоваться только матери.

Ей довелось собрать урожай с того, что она посеяла: увидеть исполненные молитвы, распустившиеся надежды, плодоносящие добрые дары, мир и достаток в доме, созданном ею. А затем она, словно храбрый и терпеливый ангел, завершивший своё дело, повернула лицо к небесам, радуясь возможности отдохнуть.

Такова была сладкая и священная сторона перемены. Но, как почти всё в этом странном мире, она имела и смешную, и колючую сторону. После первого изумления, неверия и радости Джо — с обычной человеческой неблагодарностью — быстро устала от известности и стала негодовать из-за потери свободы. Внезапно восхищённая публика объявила своей собственностью и её саму, и все её дела — прошлые, настоящие и будущие.

Незнакомцы требовали посмотреть на неё, задавали вопросы, давали советы и предупреждения, поздравляли и сводили с ума доброжелательными, но невыносимо утомительными знаками внимания.

Если Джо отказывалась открывать им сердце, её упрекали. Если она не желала финансировать чью-то любимую благотворительность, удовлетворять частные нужды или сострадать каждому известному человечеству несчастью и испытанию, её называли бессердечной, эгоистичной и надменной. Если физически не удавалось отвечать на горы писем, ей ставили в вину пренебрежение долгом перед восхищённой публикой. Если домашнее уединение нравилось ей больше пьедестала, на котором её просили позировать, тут же начинали рассуждать о «заносчивости литературных людей».

Ради детей она старалась изо всех сил, ведь именно они были публикой, для которой она писала, и упорно пыталась удовлетворить требование, неизменно звучавшее из уст ненасытной молодёжи: «Ещё рассказов! И прямо сейчас!» Семья возражала против такой преданности литературе за её счёт, здоровье Джо страдало, но какое-то время она с благодарностью приносила себя в жертву на алтарь детской литературы, считая, что многим обязана маленьким друзьям, в глазах которых наконец обрела милость после двадцати лет стараний.

Но настал день, когда терпение иссякло. Устав быть светским львом, она превратилась в медведя — и по характеру, и почти по фамилии, — забралась в берлогу и страшно рычала всякий раз, когда её пытались вытащить наружу. Семья находила всё это очень забавным и не слишком сочувствовала её бедам, однако сама Джо стала считать известность худшей передрягой своей жизни. Свобода всегда была самым дорогим её достоянием, а теперь стремительно ускользала. Жить в стеклянном фонаре очень быстро перестаёт быть приятно, а она была слишком взрослой, слишком уставшей и слишком занятой, чтобы находить в этом удовольствие.

Ей казалось, что она выполнила всё, что от неё разумно требовать, после того как автографы, фотографии и автобиографические заметки были рассеяны по всей стране; художники запечатлели её дом со всех сторон, а репортёры — её саму с тем мрачным выражением, которое она неизменно надевала в подобных мучительных случаях; несколько восторженных школ-пансионов опустошили её участок в поисках сувениров; непрерывный поток любезных паломников истёр её ступени почтительными подошвами; слуги уходили после недели испытания звонком, гремевшим весь день; мужу приходилось сторожить её даже за едой, а мальчикам — прикрывать отступление через задние окна, когда особенно предприимчивые гости врывались без предупреждения в самые неподходящие минуты.

Картина одного дня, возможно, объяснит положение дел, немного оправдает несчастную женщину и станет намёком для безумных охотников за автографами, теперь расплодившихся повсюду. История совершенно правдивая.

— Следовало бы принять закон о защите несчастных писателей, — сказала однажды утром Джо вскоре после приезда Эмиля, когда почта принесла особенно большую и разнообразную коллекцию писем. — Для меня это куда важнее международного авторского права. Время — деньги, покой — здоровье, а я теряю и то и другое, получая взамен лишь всё меньше уважения к человеческому роду и дикое желание бежать в пустыню, раз уж даже в свободной Америке нельзя запереть собственную дверь.

— Охотники на львов страшны, когда выслеживают добычу. Если бы на время поменялись местами с жертвой, им пошло бы на пользу. Они бы поняли, какими занудами становятся, когда «имеют честь явиться и выразить восхищение нашим прелестным произведением», — процитировал Тед и поклонился матери, которая в эту минуту хмурилась над двенадцатью просьбами об автографе.

— В одном я решила быть твёрдой, — объявила Джо. — На такие письма больше отвечать не буду. Этому мальчишке я отправила уже не меньше шести автографов, и, вероятно, он их продаёт. Эта девушка пишет из семинарии: стоит послать ей один, и все остальные ученицы немедленно попросят ещё. Каждое письмо начинается с признания, что автор понимает, как вторгается в мою жизнь и как, конечно же, надоели мне подобные просьбы, но всё равно решается попросить, потому что я люблю мальчиков, или потому что он любит мои книги, или потому что нужен всего один автограф.

— Эмерсон и Уиттьер отправляют такое прямо в корзину. И хотя я всего лишь литературная нянька, кормящая молодёжь нравственной кашкой, последую их великому примеру. Иначе у меня не останется времени ни есть, ни спать, если попытаюсь удовлетворять этих дорогих, неразумных детей.

С облегчённым вздохом Джо одним движением отодвинула всю пачку.

— Я открою остальные, а ты спокойно позавтракай, liebe Mutter, — сказал Роб, часто выполнявший обязанности её секретаря. — Вот одно с Юга.

Он сломал внушительную печать и прочёл:

«СУДАРЫНЯ!

Поскольку Небесам было угодно благословить Ваши труды большим состоянием, я без колебаний обращаюсь к Вам с просьбой предоставить средства для приобретения нового набора сосудов для причастия в нашей церкви. К какой бы конфессии Вы ни принадлежали, Вы, конечно же, щедро откликнетесь на подобное обращение.

С уважением, миссис Икс-Игрек ЗАВЬЕ».

— Вежливо откажи, дорогой. Всё, что я могу отдавать, должно идти на пищу и одежду бедным у моих ворот. Это моя благодарственная жертва за успех. Дальше, — ответила мать, с признательностью оглядывая свой счастливый дом.

— Восемнадцатилетний литературный юноша предлагает тебе поставить своё имя на написанном им романе, а после первого издания имя снять и заменить его собственным. Вот это деловое предложение. Думаю, даже при всей твоей мягкости к юным писателям ты не согласишься.

— Невозможно. Скажи ему об этом по-доброму и не позволяй присылать рукопись. У меня сейчас семь чужих, а времени едва хватает прочитать собственную, — сказала Джо, задумчиво выуживая маленькое письмо из чаши для использованной воды. Она осторожно раскрыла его: строчки адреса постепенно сползали вниз, словно их писал ребёнок.

— На это отвечу сама. Больная девочка просит книгу — книгу она получит. Но я не могу ради неё писать продолжения ко всем остальным историям. Никогда не закончу, если буду удовлетворять этих ненасытных маленьких Оливеров Твистов, которые требуют добавки. Что дальше, Робин?

— Коротко и мило:

«ДОРОГАЯ МИССИС БЭР!

Теперь я выскажу Вам своё мнение о Ваших произведениях. Я много раз прочитал их все и считаю первоклассными. Пожалуйста, продолжайте.

Ваш поклонник БИЛЛИ БЭБКОК».

— Вот это мне нравится. Билли — разумный человек и критик, мнением которого стоит дорожить: прежде чем высказаться, он много раз прочитал мои сочинения. Ответа не требует, поэтому передай благодарность и привет.

— Здесь дама из Англии с семью дочерьми хочет узнать твои взгляды на воспитание. Ещё спрашивает, какую карьеру выбрать каждой. Старшей двенадцать. Неудивительно, что женщина встревожена, — засмеялся Роб.

— Попробую ответить. Но поскольку собственных дочерей у меня нет, моё мнение немного стоит и, вероятно, её шокирует. Я посоветую дать девочкам бегать, играть и сперва вырастить хорошие крепкие тела, а потом уже говорить о карьере. Если оставить их в покое и не пытаться всех отлить в одну форму, они довольно скоро сами покажут, чего хотят.

— А вот какой-то парень спрашивает, на какой девушке ему жениться и не знаешь ли ты кого-нибудь похожего на героинь твоих книг.

— Дай ему адрес Нэн и посмотрим, что он получит, — предложил Тед, втайне решив осуществить идею самостоятельно, если получится.

— Эта дама хочет, чтобы ты удочерила её ребёнка и одолжила ей денег на несколько лет учёбы искусству за границей. Возьми, мама, попробуешь свои силы с девочкой.

— Нет, благодарю. Останусь в своей области. А что это за заляпанное? Судя по чернилам, выглядит страшно, — спросила Джо, развлекавшая себя во время ежедневной почтовой повинности попытками угадывать содержание писем по их внешнему виду.

Оказалось, это стихотворение безумного поклонника — по крайней мере, бессвязный стиль позволял так предположить. Пока мальчики хохотали над его причудливыми сравнениями и чрезмерными похвалами, их мать прочла несколько великодушных предложений от только появившихся журналов бесплатно стать их редактором; длинное письмо юной девушки, безутешной из-за смерти любимого героя и умолявшей «дорогую миссис Бэр переписать рассказ и сделать хороший конец»; послание разгневанного мальчика, не получившего автографа и мрачно предрекавшего писательнице финансовый крах и потерю народной любви, если она не пришлёт ему и всем остальным просителям автографы, фотографии и автобиографические очерки. Священник хотел узнать её вероисповедание. Неопределившаяся девушка спрашивала, за кого из двух поклонников выйти замуж.

Этих образцов достаточно, чтобы представить хотя бы часть притязаний на время занятой женщины и простить Джо за то, что не на каждое письмо она отвечала обстоятельно.

— С этой работой закончено. Теперь немного вытру пыль и сяду писать. Я ужасно отстаю, журнальные продолжения ждать не могут. Мэри, никого ко мне не пускай. Сегодня не приму даже королеву Викторию, если она придёт.

Джо бросила салфетку так, словно объявляла войну всему человечеству.

— Надеюсь, день пройдёт для тебя хорошо, моя дорогая, — ответил муж, сам занятый обширной перепиской. — Я пообедаю в колледже с профессором Плоком, который сегодня нас посетит. Junglinge могут пообедать на Парнасе, так что у тебя будет тихо.

Добрый человек разгладил тревожные складки на её лбу прощальным поцелуем и отправился прочь. Оба кармана были набиты книгами, в одной руке старый зонтик, в другой — мешок камней для урока геологии.

— Если бы у всех пишущих женщин были такие заботливые ангелы-мужья, они жили бы дольше и писали больше. Хотя, возможно, для мира это было бы не благословением: большинство из нас и так пишет слишком много, — сказала Джо, махая ему метёлкой из перьев.

Супруг ответил величественными взмахами зонтика, уходя по аллее.

В то же время отправился на занятия Роб. С книгами, сумкой, прямыми плечами и спокойной походкой он так напоминал отца, что мать, глядя ему вслед, рассмеялась и от души сказала:

— Благослови Бог обоих моих дорогих профессоров. Лучших существ никогда не было на свете!

Эмиль уже уехал к кораблю в город, но Тед задержался: хотелось украсть нужный адрес, разорить сахарницу и поболтать с «мамочкой», потому что вдвоём они часто устраивали прекрасные проделки. Джо всегда сама приводила в порядок гостиную, наполняла вазы свежими цветами и добавляла несколько мелких штрихов, после которых комната весь день казалась прохладной и аккуратной. Подойдя опустить штору, она увидела на лужайке художника, который рисовал дом, застонала и торопливо отступила к заднему окну вытряхивать метёлку.

В ту же минуту зазвонил колокольчик, а с дороги послышался стук колёс.

— Я открою. Мэри всех пускает, — сказал Тед, пригладил волосы и направился в прихожую.

— Я никого не принимаю. Дай мне возможность удрать наверх, — прошептала Джо, готовясь к бегству.

Но прежде чем она успела, в дверях появился мужчина с визитной карточкой. Тед встретил его сурово, а мать нырнула за оконные шторы, выжидая удобный момент для отступления.

— Я готовлю серию статей для «Субботнего Сплетника» и прежде всего хотел навестить миссис Бэр, — начал незнакомец в вкрадчивой манере своего племени, одновременно быстрыми глазами собирая всё, что только можно было увидеть. Опыт научил его использовать каждую секунду: визиты репортёров обычно бывали коротки.

— Миссис Бэр никогда не принимает журналистов, сэр.

— Мне понадобится всего несколько минут, — сказал мужчина, осторожно продвигаясь дальше.

— Вы не можете её увидеть, потому что её нет дома, — ответил Тед. Оглянувшись, он заметил, что несчастная родительница исчезла — вероятно, через окно, как иногда делала в особенно тяжёлых обстоятельствах.

— Очень жаль. Я зайду снова. Это её кабинет? Какая очаровательная комната! — Репортёр, решив во что бы то ни стало увидеть хоть что-нибудь и унести с собой хоть один факт, отступил в гостиную.

— Нет, — ответил Тед, мягко, но неуклонно вытесняя его обратно в коридор и горячо надеясь, что мать уже успела обежать угол дома.

— Если вы сообщите возраст и место рождения миссис Бэр, дату свадьбы и количество детей, я буду весьма обязан, — продолжал ничуть не смущённый гость, споткнувшись о коврик у двери.

— Ей около шестидесяти, родилась на Новой Земле, ровно сорок лет назад сегодня вышла замуж и имеет одиннадцать дочерей. Что-нибудь ещё, сэр?

Серьёзное лицо Теда так смешно не сочеталось с нелепым ответом, что репортёр признал поражение и удалился смеясь — как раз тогда, когда по ступенькам поднялась дама с тремя сияющими дочерьми.

— Мы аж из Ошкоша и просто не могли домой ехать, не повидав дорогую тётушку Джо. Мои девочки её произведения страшно обожают и мечтают хоть одним глазком взглянуть на неё. Знаю, рано, но мы ещё собираемся повидать Холмса, Лонгфеллера и остальных знаменитостей, вот и прибежали сюда первым делом. Передайте: миссис Эрастус Кингсбери Пармали из Ошкоша. Мы подождём, если надо; можем тут осмотреться, если она ещё не готова принимать.

Всё это было выпалено с такой скоростью, что Тед мог только стоять и смотреть на пышных девиц, которые устремили на него шесть голубых глаз с такой мольбой, что врождённая галантность не позволила хотя бы не ответить вежливо.

— Сегодня миссис Бэр не принимает. Кажется, сейчас её нет дома. Но, если хотите, можете посмотреть дом и участок, — пробормотал он, отступая, потому что четверо посетительниц уже теснили его внутрь и восторженно озирались.

— О, спасибо! Какое милое, прелестное местечко! Вот там она пишет, правда? Скажите, это её портрет? Точь-в-точь как я её представляла!

С этими словами дамы остановились перед прекрасной гравюрой достопочтенной миссис Нортон, изображённой с пером в руке и вдохновенным выражением лица, а также в диадеме и жемчужном ожерелье.

С трудом сохраняя серьёзность, Тед указал на очень плохой портрет Джо, висевший за дверью и доставлявший ей самой много удовольствия своей мрачностью. Странный эффект света выделял кончик носа, а щёки были краснее кресла, в котором она сидела.

— Это делали для моей матери, но портрет не очень удачный, — сказал он, наслаждаясь тем, как девушки пытаются скрыть ужас при печальном расхождении между мечтой и действительностью.

Самая младшая, двенадцатилетняя, разочарования скрыть не смогла и отвернулась с тем чувством, которое знакомо многим из нас, когда выясняется, что наши кумиры — самые обыкновенные мужчины и женщины.

— Я думала, ей лет шестнадцать и волосы у неё заплетены в две косы до спины. Теперь уже не хочу её видеть, — честно сказала девочка и направилась к двери, оставив матери извинения, а сёстрам — уверения, что плохой портрет «совершенно прелестный, такой выразительный и поэтический, особенно лоб».

— Пойдёмте, девочки, пора, если хотим всё успеть сегодня. Альбомы можете оставить, потом их пришлют, когда миссис Бэр напишет там изречение. Мы вам тысячу раз обязаны. Передайте маме нашу самую горячую любовь и скажите, как мы сожалеем, что не увидели её.

Как раз в тот момент, когда миссис Эрастус Кингсбери Пармали произнесла эти слова, взгляд её упал на женщину средних лет в большом клетчатом переднике и с платком на голове, усердно вытиравшую пыль в дальней комнате, очень похожей на кабинет.

— Хоть одним глазком посмотрим её святилище, раз хозяйки нет! — воскликнула восторженная дама и вместе со стадом дочерей понеслась через холл, прежде чем Тед успел предупредить мать.

Путь к отступлению Джо оказался перекрыт: художник сидел спереди дома, репортёр — сзади, потому что, оказывается, ещё не ушёл, а дамы наступали из прихожей.

«Попалась!» — в комическом ужасе подумал Тед. — «Бесполезно притворяться служанкой после того, как они видели портрет».

Джо старалась изо всех сил и, будучи хорошей актрисой, могла бы спастись, если бы роковая картина её не выдала. Миссис Пармали остановилась у письменного стола. Не замечая лежавшей там пенковой трубки, мужских туфель рядом и целой стопки писем на имя «проф. Ф. Бэра», она сложила руки и с чувством воскликнула:

— Девочки! Вот место, где она писала те сладостные, нравственные истории, которые потрясли нас до глубины души! Могу ли я — ах, могу ли — взять крошечный кусочек бумаги, старое перо или хотя бы почтовую марку на память об этой одарённой женщине?

— Да, мэм, берите что хотите, — ответила «служанка», отступая к двери и бросив взгляд на мальчика, чьи глаза уже блестели от сдерживаемого смеха.

Старшая дочь заметила это, догадалась и быстрым взглядом на женщину в переднике подтвердила подозрение. Она тронула мать за рукав и прошептала:

— Мама, это сама миссис Бэр. Я уверена.

— Нет? Да? Она! Ну надо же, как замечательно!

Миссис Пармали поспешила вслед за несчастной женщиной, уже почти добравшейся до двери.

— Не обращайте на нас внимания! Я знаю, вы заняты, но только дайте пожать вашу руку, и мы уйдём.

Признав себя погибшей, Джо повернулась и протянула ладонь как поднос. Её энергично потрясли, а матрона с несколько пугающей гостеприимностью заявила:

— Если когда-нибудь приедете в Ошкош, ваши ноги не коснутся мостовой! Народ понесёт вас на руках — так страшно мы будем рады вас видеть!

Мысленно решив никогда не посещать столь пылкий город, Джо ответила настолько сердечно, насколько смогла. Она расписалась в альбомах, выдала каждой посетительнице сувенир, расцеловала всех, и наконец они отправились дальше — к «Лонгфеллеру, Холмсу и остальным». Остаётся благочестиво надеяться, что все они тоже оказались не дома.

— Ах ты злодей! Почему не дал мне возможность улизнуть? Ох, дорогой, какие страшные небылицы ты наговорил тому человеку! Надеюсь, нам простятся эти грехи, хотя не знаю, что с нами будет, если мы перестанем уворачиваться. Когда их много против одной — это нечестная игра.

Джо со стоном повесила передник в шкаф прихожей, сокрушаясь о тяжести своей участи.

— По аллее идут ещё! Убегай, пока путь свободен. Я их задержу! — крикнул Тед со ступеней, отправляясь наконец на занятия.

Джо взлетела наверх и заперла дверь. Оттуда она спокойно наблюдала, как лагерь семинаристок расположился на газоне. Не попав в дом, юные дамы развлекались тем, что рвали цветы, поправляли причёски, ели принесённый обед и свободно высказывали мнение о месте и его владельцах, прежде чем уйти.

Несколько часов стояла тишина. Джо как раз устроилась для долгой послеполуденной работы, когда вернулся Роб и сообщил: Христианский союз молодых мужчин собирается посетить колледж, а двое или трое знакомых ей участников хотели бы по дороге засвидетельствовать почтение.

— Кажется, будет дождь, так что, наверное, не придут. Но отец подумал, ты захочешь быть готова на случай визита. Мальчиков-то ты всегда принимаешь, хотя сердце перед бедными девочками ожесточаешь, — заметил Роб, уже слышавший от брата о утренних нашествиях.

— Мальчики не сюсюкают, поэтому их я ещё выдерживаю. В последний раз, когда пустила сюда компанию девушек, одна упала мне в объятия со словами: «Дорогая, любите меня!» Мне ужасно хотелось её встряхнуть, — сказала Джо, энергично вытирая перо.

— Можешь быть уверена: парни так не сделают. Но автографы им понадобятся, так что лучше приготовить несколько десятков, — сказал Роб, раскладывая стопку почтовой бумаги. Он был гостеприимным юношей и сочувствовал людям, восхищавшимся его матерью.

— Девушек им всё равно не превзойти. В колледже X я, кажется, написала триста автографов за один день, а когда уезжала, на столе всё ещё лежала гора карточек и альбомов. Это одна из самых нелепых и утомительных маний, когда-либо поражавших человечество.

Тем не менее Джо дюжину раз написала своё имя, надела чёрное шёлковое платье и покорно приготовилась к предстоящему визиту, хотя, возвращаясь к работе, всё-таки молилась о дожде.

Ливень пришёл. Почувствовав себя в безопасности, Джо взъерошила волосы, сняла манжеты и торопливо вернулась к главе: её дневной нормой было тридцать страниц, и она любила закончить их как следует до вечера. Джози принесла цветы для ваз и наносила последние штрихи, когда заметила несколько зонтиков, подпрыгивавших на дороге вниз с холма.

— Идут, тётушка! Я вижу, дядя спешит через поле встречать их, — крикнула она снизу лестницы.

— Следи и скажи, когда войдут на аллею. Мне потребуется всего минута привести себя в порядок и спуститься, — ответила Джо, отчаянно строча дальше, потому что журнальные продолжения никого не ждут, даже Христианский союз в полном составе.

— Их больше двух или трёх. Вижу не меньше шести, — крикнула сестра Анна из прихожей. — Нет! Кажется, целая дюжина. Тётушка, берегись, они все идут! Что нам делать?

Джози струсила при мысли о тёмной толпе, быстро приближавшейся к дому.

— Господи помилуй, да их сотни! Беги, поставь большую кадку у задней двери, пусть туда стекают зонтики. Скажи им пройти по коридору и оставить зонты там, а шляпы складывать на стол — вешалка всего не выдержит. Коврики бесполезны. Мои бедные ковры!

Джо спустилась готовиться к вторжению, а Джози и служанки в ужасе метались по дому при мысли о таком количестве грязных сапог.

Они всё шли и шли — длинная линия зонтов, под которыми виднелись забрызганные ноги и раскрасневшиеся лица. Господа превосходно проводили день по всему городу и не позволили дождю испортить настроение. Профессор Бэр встретил их у ворот и как раз произносил небольшую приветственную речь, когда Джо, сжалившись над промокшими людьми, появилась в дверях и жестом позвала внутрь.

Оставив хозяина произносить речь с непокрытой головой под дождём, молодые люди бросились по ступенькам — весёлые, разгорячённые, полные энтузиазма, сдёргивая шляпы и воюя с зонтами, пока по рядам передавался приказ: входить и складывать оружие.

Топ-топ-топ — по коридору прошли семьдесят пять пар сапог. Вскоре семьдесят пять зонтов дружно стекали в гостеприимную кадку, а их владельцы заполнили весь нижний этаж. Семьдесят пять крепких рук хозяйка пожала без единой жалобы, хотя некоторые были мокрыми, некоторые очень горячими, а почти все несли на себе следы дневных странствий.

Один особенно пылкий гость во время приветствия размахивал маленькой черепахой. Другой тащил охапку палок, срезанных в знаменитых местах. Все просили какой-нибудь сувенир из Пламфилда. На столе загадочным образом возникла стопка карточек с письменной просьбой об автографах. Несмотря на утреннюю клятву, Джо подписала каждую, пока муж и мальчики занимали гостей.

Джози спряталась в дальней гостиной, но исследователи обнаружили её, и один юноша смертельно оскорбил девочку, невинно спросив, не она ли миссис Бэр. Приём длился недолго, а конец оказался приятнее начала: дождь прекратился, и над компанией засияла прекрасная радуга, когда хорошие ребята стояли на газоне и на прощание стройно пели.

Счастливое предзнаменование — эта дуга обещания над молодыми головами, будто небо улыбалось их союзу и показывало: над грязной землёй и дождливыми облаками всё ещё светит благословенное солнце для всех. Трижды прокричали «ура», и гости ушли, оставив семье приятное воспоминание, которое развлекало всех, пока с ковров лопатами соскребали грязь и выливали кадку, наполовину полную воды.

— Хорошие, честные, трудолюбивые ребята, и этих получаса мне совсем не жалко. Но теперь надо закончить, поэтому до чая пусть никто меня не беспокоит, — сказала Джо, оставляя Мэри закрывать дом. Отец и мальчики ушли с гостями, а Джози убежала домой рассказать матери о веселье у тётушки Джо.

Целый час царил мир. Затем снова зазвонил колокольчик, и Мэри, хихикая, поднялась сообщить:

— Тут какая-то странная дама спрашивает, можно ли ей поймать в саду кузнечика.

— Кого? — вскрикнула Джо, уронив перо и поставив кляксу. Из всех необычных просьб эта казалась самой необычной.

— Кузнечика, мэм. Я сказала, что вы заняты, и спросила, зачем. А она говорит: «У меня есть кузнечики с участков нескольких знаменитых людей, и я хочу добавить к коллекции одного из Пламфилда». Вы когда-нибудь такое слышали?

Мэри снова захихикала.

— Скажи, пусть забирает всех, сколько найдёт, и добро пожаловать. Я буду рада от них избавиться: вечно прыгают мне в лицо и забираются под платье, — засмеялась Джо.

Мэри ушла и через минуту вернулась, почти не способная говорить от смеха.

— Она очень благодарна, мэм, и ещё хотела бы старое ваше платье или пару чулок для коврика, который делает. Говорит, у неё есть жилет Эмерсона, брюки мистера Холмса и платье миссис Стоу. Да она сумасшедшая!

— Отдай ей старую красную шаль. Тогда я буду ярким пятном среди великих людей на этом удивительном ковре. Да, все эти охотники на знаменитостей немного безумны, но эта, кажется, безвредная: времени у меня не отнимает и даже развеселила, — сказала Джо и вернулась к работе, предварительно выглянув в окно.

На лужайке высокая худощавая дама в потёртом чёрном платье дико прыгала взад и вперёд, преследуя живого насекомого, которое хотела заполучить.

Больше никто не мешал до сумерек. Потом Мэри просунула голову в дверь и сообщила, что какой-то джентльмен требует видеть миссис Бэр и не принимает отказа.

— Придётся принять. Я вниз не пойду. День и так был ужасен, больше меня не отвлекут, — ответила измученная писательница, остановившись посреди грандиозного финала главы.

— Я ему это сказала, мэм, но он прямо вошёл, нахальный как медь. Думаю, ещё один сумасшедший, и, честно сказать, я его почти боюсь: такой большой, смуглый и спокойный как огурец. Хотя красивый, этого не отнимешь, — добавила Мэри с улыбочкой: очевидно, несмотря на дерзость, незнакомец понравился ей.

— Мой день погублен, и последние полчаса я всё-таки оставлю себе. Скажи ему уйти. Я не спущусь! — сердито приказала Джо.

Мэри ушла. Несмотря на себя, хозяйка прислушалась. Сначала донёсся неясный гул голосов, затем вскрикнула Мэри. Вспомнив повадки репортёров, а также то, что служанка хорошенькая и робкая, Джо бросила перо и отправилась на помощь.

Она спустилась с самым величественным видом и грозным голосом потребовала объяснений, остановившись, чтобы рассмотреть несколько разбойничьего вида незнакомца, который, казалось, штурмовал лестницу, героически защищаемую Мэри:

— Кто этот человек, который настаивает на том, чтобы остаться после того, как я отказалась его принять?

— Не знаю, мэм. Имени не говорит и утверждает, что вы пожалеете, если не увидите его, — ответила Мэри, красная и возмущённая, отступая с боевого поста.

— Разве вы не пожалеете? — спросил незнакомец.

Он поднял лицо. Чёрные глаза смеялись, из-под длинной бороды блеснули белые зубы, обе руки потянулись к ней, пока он смело приближался к разгневанной даме.

Джо пристально взглянула: голос был знаком. Затем окончательно ошеломила Мэри, обхватив разбойника за шею обеими руками и радостно воскликнув:

— Мой дорогой мальчик! Откуда ты взялся?

— Из Калифорнии. Специально приехал увидеть тебя, матушка Бэр. Ну, теперь пожалеешь, если я уйду? — ответил Дэн и крепко поцеловал её.

— Подумать только: я приказала выгнать тебя из дома, хотя целый год мечтала увидеть! — рассмеялась Джо.

Она спустилась поговорить как следует с вернувшимся странником, который от всей души наслаждался шуткой.