Глава 2. Парнас

Название подходило дому как нельзя лучше, и в тот день казалось, будто музы действительно поселились здесь. Когда гости поднимались по склону, их встречали вполне соответствующие месту зрелища и звуки. Мимо открытого окна они заглянули в библиотеку, где царили Клио, Каллиопа и Урания; Мельпомена с Талией резвились в зале, где молодёжь танцевала и репетировала спектакль; Эрато прогуливалась по саду с возлюбленным, а в музыкальной комнате сам Феб обучал стройный хор.

Возмужавшим Аполлоном оказался наш старый знакомый Лори, всё такой же красивый и добродушный. Время превратило непоседливого мальчишку в благородного мужчину. Заботы и печали, равно как благополучие и счастье, сделали своё дело, а ответственность за исполнение дедушкиной воли он нёс с редкой верностью. Некоторым людям процветание идёт на пользу: они лучше всего расцветают на солнце. Другим нужна тень, и лёгкий мороз делает их только прекраснее.

Лори принадлежал к первым, как и Эми. С тех пор как они поженились, жизнь была для них своего рода поэмой — не только гармоничной и счастливой, но серьёзной, полезной и богатой той прекрасной благотворительностью, которая способна творить так много добра, когда богатство и мудрость идут рука об руку с милосердием. Их дом был полон неброской красоты и удобства, и любящие искусство хозяева притягивали сюда художников всех видов.

Музыки у Лори теперь было вдоволь, и он щедро покровительствовал тем, кому особенно любил помогать. У Эми были свои протеже среди честолюбивых молодых живописцев и скульпторов, а собственное искусство стало ей вдвойне дорого, когда дочь подросла настолько, чтобы делить с матерью труды и радости творчества. Эми была одной из тех женщин, чья жизнь доказывает: можно быть верной женой и матерью, не принося в жертву особый дар, данный для собственного развития и пользы другим.

Сёстры знали, где её искать, и Джо сразу отправилась в мастерскую, где мать и дочь работали вместе. Бесс лепила бюст маленького ребёнка, а Эми наносила последние штрихи на прекрасный портрет головы мужа. Казалось, время остановилось для Эми: счастье сохранило её молодой, а достаток дал ту культурную утончённость, которой ей прежде недоставало.

Она стала статной, изящной женщиной и показывала, какой элегантной бывает простота, если платье выбрано со вкусом и носится с грацией. Как однажды сказал кто-то: «Я никогда не могу припомнить, во что одета миссис Лоренс, но всегда остаюсь с впечатлением, что она — лучше всех одетая дама в комнате».

Было очевидно, что она обожает дочь, и вполне понятно почему: красота, о которой Эми когда-то мечтала, по крайней мере в её любящих глазах, воплотилась в этом юном подобии её самой. От матери Бесс получила фигуру Дианы, голубые глаза, светлую кожу и золотистые волосы, уложенные в такой же классический узел кудрей. А ещё — ах, неиссякаемый источник радости для Эми! — красивый отцовский нос и рот, только отлитые в женской форме.

Строгая простота длинного льняного передника шла ей, и она работала с полной поглощённостью настоящего художника, не замечая ласковых взглядов, пока тётушка Джо не ворвалась со словами:

— Милые мои, перестаньте лепить куличики из грязи и слушайте новости!

Обе художницы отложили инструменты и сердечно встретили неугомонную гостью, хотя вдохновение пылало вовсю и её приход погубил драгоценный час. Они уже погрузились в самый поток разговоров, когда появился Лори, призванный Мег. Он сел между сёстрами, без всяких баррикад, и с интересом выслушал новости о Франце и Эмиле.

— Эпидемия началась, теперь она охватит всю твою стаю. Готовься к романам и безрассудствам всех сортов на ближайшие десять лет, Джо. Твои мальчики взрослеют и скоро с головой нырнут в море передряг похуже всех прежних, — сказал Лори, наслаждаясь выражением, в котором у неё смешались восторг и отчаяние.

— Знаю. Надеюсь, смогу протащить их через всё и благополучно высадить на берег. Но ответственность ужасная: они будут приходить ко мне и требовать, чтобы я заставляла их бедные маленькие романы идти гладко. Впрочем, мне это нравится, а Мег такая каша из чувств, что заранее упивается перспективой, — ответила Джо, пока довольно спокойная за собственных сыновей, потому что их юность временно делала их безопасными.

— Боюсь, она перестанет упиваться, когда наш Нэт начнёт жужжать слишком близко возле её Дейзи. Ты ведь понимаешь, к чему всё идёт? Как музыкальный руководитель я заодно его доверенное лицо и хотел бы знать, какой совет давать, — серьёзно сказал Лори.

— Тише! Ты забыл о ребёнке, — начала Джо, кивая на Бесс, снова взявшуюся за работу.

— Благослови тебя Бог, она сейчас в Афинах и ни слова не слышит. Хотя ей пора бросить и выйти на воздух. Дорогая, уложи младенца спать и сходи побегай. Тётушка Мег в гостиной; покажи ей новые картинки, пока мы не придём, — добавил Лори, глядя на высокую дочь так, как Пигмалион мог смотреть на Галатею: он считал её лучшей статуей во всём доме.

— Да, папа. Только скажи, пожалуйста, хорошо ли получилось, — послушно сказала Бесс, откладывая инструменты и с сожалением поглядывая на бюст.

— Моя бесценная дочь, истина заставляет признать, что одна щёчка пухлее другой, а завитки на младенческом лбу для совершенной грации несколько слишком похожи на рожки. Во всём остальном работа соперничает с поющими херувимами Рафаэля, и я ею горжусь.

Лори говорил смеясь: эти первые попытки так напоминали ранние работы Эми, что воспринимать их с той же серьёзностью, что восторженная мама, было невозможно.

— Ты не видишь красоты ни в чём, кроме музыки, — ответила Бесс, качнув золотистой головой, которая была единственным ярким пятном в холодном северном освещении большой мастерской.

— Зато вижу красоту в тебе, дорогая. А если ты не искусство, то что же тогда? Я хочу добавить в тебя немного природы, вытащить из этого холодного мира глины и мрамора на солнце, заставить танцевать и смеяться с остальными. Мне нужна живая девушка из плоти и крови, а не миленькая статуя в сером переднике, забывающая обо всём, кроме работы.

Тут две запылённые руки обвили его шею, и Бесс серьёзно сказала, перемежая слова мягкими поцелуями:

— Я никогда не забываю тебя, папа. Но мне так хочется сделать что-нибудь прекрасное, чтобы когда-нибудь ты мог мной гордиться. Мама часто велит остановиться, но когда мы попадаем сюда, то забываем, что есть какой-то мир снаружи, — нам так интересно и так хорошо. Теперь я пойду побегаю, попою и буду девочкой, чтобы порадовать тебя.

Она сбросила передник и исчезла из комнаты, будто унесла с собой весь свет.

— Я рада, что ты это сказал. Дорогой ребёнок слишком погружён в художественные мечты для своего возраста. Это моя вина: я так глубоко ей сочувствую, что забываю быть разумной, — вздохнула Эми и осторожно накрыла младенческий бюст влажным полотенцем.

— Мне кажется, способность жить в своих детях — одна из самых сладостных вещей на свете. Но я стараюсь помнить, как мама когда-то сказала Мег: отцы должны участвовать в воспитании и девочек, и мальчиков. Поэтому я как можно чаще отдаю Теда отцу, а Фриц одалживает мне Роба: его тихие привычки так же успокаивают и полезны мне, как бури Теда — его отцу. И вот мой совет тебе, Эми: пусть Бесс на время оставит свои глиняные куличики и займётся музыкой с Лори. Тогда она не вырастет односторонней, а он перестанет ревновать.

— Слушайте! Слушайте! Даниил — настоящий Даниил! — в восторге воскликнул Лори. — Я так и думал, Джо, что ты поможешь и замолвишь за меня слово. Да, я немного ревную к Эми и хочу получить свою долю дочери. Ну же, миледи, отдай её мне на это лето. А в следующем году, когда поедем в Рим, я уступлю её тебе и высокому искусству. Честная сделка?

— Согласна, — сказала Эми. — Но, испытывая на ней твоё любимое средство — природу с добавлением музыки, — не забывай: хотя Бесс всего пятнадцать, она взрослее большинства девочек этого возраста, с ней нельзя обращаться как с ребёнком. Она мне так драгоценна, что хочется навсегда сохранить её такой же чистой и прекрасной, как мрамор, который она любит.

Эми произнесла это с лёгкой грустью, оглядывая чудесную комнату, где провела столько счастливых часов с дорогой дочерью.

— «По очереди — по справедливости», как мы говорили, когда все хотели покататься на Эллен-Дереве или поносить рыжие сапоги, — бодро вмешалась Джо. — Значит, делите девушку между собой и посмотрим, кто принесёт ей больше пользы.

— Так и сделаем, — ответили любящие родители, смеясь над воспоминаниями, которые пробудила пословица Джо.

— Как я любила прыгать на ветвях той старой яблони! Ни одна настоящая лошадь не давала мне и половины такого удовольствия и упражнения, — сказала Эми, глядя в высокое окно, словно опять видела дорогой старый сад и играющих там девочек.

— А сколько удовольствия мне доставляли те благословенные сапоги! — засмеялась Джо. — Остатки всё ещё у меня. Мальчики превратили их почти в лохмотья, но я всё равно их люблю и с удовольствием прошлась бы в них по сцене, если бы это было возможно.

— Мои самые нежные воспоминания обвились вокруг грелки и колбасы. Вот были проделки! И как давно всё это кажется, — сказал Лори, глядя на двух женщин так, словно ему трудно было поверить, что перед ним когда-то были маленькая Эми и буйная Джо.

— Не намекай, милорд, что мы стареем. Мы только расцвели и составляем очень милый букет с нашими бутонами вокруг, — ответила Эми и расправила складки розового муслина с той же изящной удовлетворённостью, с какой девочкой демонстрировала новое платье.

— Не говоря уже о наших шипах и сухих листьях, — вздохнула Джо: жизнь никогда не была для неё очень лёгкой, да и теперь хватало забот и внешних, и внутренних.

— Пойдём выпьем чаю, старая моя, и посмотрим, чем занята молодёжь. Ты устала и нуждаешься в том, чтобы тебя «подкрепили вином и освежили яблоками», — сказал Лори, предлагая руку каждой сестре и уводя их на послеобеденный чай, который на Парнасе лился так же свободно, как древний нектар.

Мег они нашли в летней гостиной — лёгкой, восхитительной комнате, наполненной послеполуденным солнцем и шелестом деревьев, потому что три высоких окна выходили прямо в сад. С одного конца находился большой музыкальный зал; с другого в глубокой нише, затянутой пурпурными шторами, устроили маленькое домашнее святилище. Здесь висели три портрета, по углам стояли два мраморных бюста, а из мебели были лишь кушетка да овальный столик с вазой цветов.

Бюсты изображали Джона Брука и Бет и были работой Эми — оба превосходно передавали сходство и были полны той спокойной красоты, которая всегда напоминает изречение: «Глина — жизнь, гипс — смерть, мрамор — бессмертие». Справа, как и подобало основателю дома, висел портрет мистера Лоренса с выражением одновременно гордым и доброжелательным, всё таким же живым и привлекательным, как в тот день, когда старик застал юную Джо любующейся им.

Напротив находилась тётушка Марч — наследство Эми — в внушительном тюрбане, огромных рукавах и длинных митенках, чинно скрещённых на груди платья из сливового атласа. Время смягчило суровость её лица, а пристальный взгляд красивого старого джентльмена напротив словно объяснял приветливую улыбочку на губах, уже много лет не произносивших ни одного колкого слова.

На почётном месте, согретый солнечным светом и всегда окружённый зелёной гирляндой, находился любимый лик мамы. Его с благодарным мастерством написал великий художник, которому она когда-то помогла, когда тот был беден и неизвестен. Портрет был так поразительно жив, что казалось, мама улыбается дочерям и весело говорит:

— Будьте счастливы. Я всё ещё с вами.

Три сестры на минуту остановились, глядя на любимое лицо глазами, полными нежного благоговения и той тоски, что никогда их не покидала. Эта благородная мать значила для них так много, что никто не мог занять её место. Всего два года прошло с тех пор, как она ушла жить и любить заново, оставив память столь светлую, что она стала одновременно вдохновением и утешением для всего дома. Они чувствовали это и теснее придвинулись друг к другу. Лори выразил их общую мысль:

— Для своей дочери я не могу просить ничего лучше, чем стать женщиной, похожей на нашу маму. Дай Бог, она такой станет, если я сумею помочь, потому что всем лучшим во мне я обязан этой дорогой святой.

В тот момент в музыкальной комнате молодой звонкий голос запел «Ave Maria», и Бесс, послушно исполняя желание отца, сама того не ведая эхом повторила его молитву о ней. Мягкая мелодия, которую когда-то пела мама, вернула слушателей в повседневный мир после короткого порыва к любимым и ушедшим. Они уселись у открытых окон и стали слушать музыку, а Лори принёс чай, превращая простой маленький ритуал в удовольствие своей заботливостью.

Вошли Нэт с Деми, вскоре за ними Тед и Джози, профессор и его верный Роб — всем не терпелось услышать ещё о «мальчиках». Зазвенели чашки и языки, и заходящее солнце увидело весёлую компанию, отдыхающую в светлой комнате после разнообразных трудов дня.

Профессор Бэр теперь поседел, но оставался таким же крепким и добродушным. У него была любимая работа, и он отдавался ей так сердечно, что весь колледж чувствовал его прекрасное влияние. Роб походил на отца настолько, насколько вообще сын может быть похож на отца, и его уже называли «молодым профессором»: он обожал учиться и во всём старательно подражал своему почтенному папе.

— Ну, любовь сердца моего, мы снова получаем обоих наших мальчиков и можем велико радоваться, — сказал мистер Бэр, усаживаясь рядом с Джо с сияющим лицом и пожимая ей руку в поздравление.

— Ах, Фриц, я так счастлива за Эмиля, а если ты одобряешь и Франца — тем более. Ты знал Людмиллу? Это разумная партия? — спросила Джо, подавая ему чай и придвигаясь ближе, словно радовалась своему прибежищу не только в горе, но и в счастье.

— Всё хорошо. Я видел Mädchen, когда ездил устраивать Франца. Тогда она была ребёнком, но очень милым и очаровательным. Думаю, Блюменталь доволен, и мальчик будет счастлив. Он слишком немец, чтобы долго быть довольным вдали от Vaterland, поэтому останется для нас связью между новым и старым, и это меня очень радует.

— А Эмиль в следующем плавании станет вторым помощником! Разве не прекрасно? Я так счастлива, что оба твоих мальчика хорошо устроились. Ты столь многим пожертвовал ради них и их матери. Ты сам считаешь это пустяком, дорогой, но я никогда не забываю, — сказала Джо, оставляя руку в его руке с такой сентиментальностью, словно снова стала девушкой, а её Фриц пришёл свататься.

Он рассмеялся своим добрым смехом и прошептал за её веером:

— Если бы я не приехал в Америку ради бедных мальчиков, никогда не нашёл бы мою Джо. Теперь тяжёлые времена вспоминаются сладко, и я благословляю Gott за всё, что тогда, казалось, потерял, потому что приобрёл главное благословение моей жизни.

— Милуются! Милуются! Вот это тайный страшный флирт! — крикнул Тедди, заглядывая через веер как раз в самый интересный момент, к великому смущению матери и веселью отца. Профессор никогда не стеснялся того, что по-прежнему считал жену самой дорогой женщиной на свете. Роб немедленно выставил брата через одно окно и тут же увидел, как тот впрыгнул через другое. Джо сложила веер и приготовилась ударить непослушного мальчишку по пальцам, если он снова приблизится.

Нэт подошёл в ответ на призывный жест чайной ложечки профессора и встал перед ним с тем уважительным чувством, какое питал к доброму человеку, столь многое для него сделавшему.

— Письма для тебя готовы, сын мой. Это два старых моих друга в Лейпциге, они помогут тебе в новой жизни. Хорошо иметь их поблизости, потому что сперва Heimweh разобьёт твоё сердце, Нэт, и тебе потребуется утешение, — сказал профессор, отдавая несколько писем.

— Спасибо, сэр. Да, думаю, сначала мне будет довольно одиноко. А когда втянусь, музыка и надежда добиться успеха поддержат, — ответил Нэт. Ему одновременно хотелось и страшно было оставить всех этих друзей и заводить новых.

Теперь он был взрослым мужчиной, но голубые глаза оставались такими же честными, рот — слегка слабым, несмотря на старательно отращенные усы, а широкий лоб ещё яснее выдавал музыкальную натуру. Скромный, ласковый и послушный, Нэт в глазах Джо был приятным, хотя и не блестящим, результатом её воспитания.

Она любила и доверяла ему, была уверена, что он сделает всё, что сможет, но не ждала от него величия — разве что обучение за границей и необходимость самому стоять на ногах превратят его в более сильного человека и лучшего художника, чем сейчас казалось вероятным.

— Я пометила все твои вещи — вернее, Дейзи пометила, — а как только соберёшь книги, займёмся упаковкой, — сказала Джо, так привыкшая снаряжать мальчиков во все концы света, что и путешествие на Северный полюс не показалось бы ей чересчур сложным.

Нэт покраснел при упоминании этого имени — или то был последний отблеск заката на его бледноватой щеке? Сердце радостно забилось при мысли о дорогой девушке, вышивающей буквы Н и Б на его простых носках и платках. Нэт обожал Дейзи, и главной мечтой его жизни было заслужить своё место в мире как музыканта и получить этого ангела в жёны. Эта надежда делала для него больше, чем советы профессора, забота Джо и щедрая помощь мистера Лоренса.

Ради неё он работал, ждал и надеялся, черпая мужество и терпение в мечте о счастливом будущем, когда Дейзи устроит для него маленький дом, а он наиграет скрипкой целое состояние и сложит к её ногам.

Джо всё знала. Хотя Нэт был не совсем тем мужчиной, которого она сама выбрала бы для племянницы, ей казалось, что он всегда будет нуждаться именно в той мудрой и любящей заботе, какую способна дать Дейзи, и без неё рискует стать одним из добрых, бесцельных мужчин, которые терпят неудачу лишь потому, что им недостаёт правильного кормчего, способного провести их корабль через мир. Мег, напротив, решительно хмурилась на любовь бедного мальчика и не желала отдавать дорогую дочь никому, кроме лучшего мужчины, какого только можно найти на земле.

Она была очень добра, но настолько непреклонна, насколько умеют быть подобные нежные души, и Нэт бежал за утешением к Джо, всегда всем сердцем принимавшей сторону своих мальчиков. Теперь, когда они взрослели, начинался новый род тревог. Джо заранее видела неиссякаемый источник волнений и вместе с тем развлечений в любовных историях, уже распускавшихся в её стае. Обычно Мег была её лучшим союзником и советчиком: она по-прежнему любила романы не меньше, чем в дни собственной цветущей юности.

Но в этом случае сердце её окаменело, и она не желала слышать никаких просьб. «Нэт недостаточно мужественен и никогда таким не станет; никто не знает его семьи; жизнь музыканта трудна; Дейзи слишком молода. Через пять или шесть лет, когда время проверит обоих, — возможно. Посмотрим, что сделает с ним разлука». На этом всё заканчивалось. Когда материнский Пеликан расправлял крылья, Мег могла быть очень твёрдой, хотя ради любимых детей выдернула бы у себя последнее перо и отдала последнюю каплю крови.

Джо думала обо всём этом, глядя, как Нэт беседует с её мужем о Лейпциге, и решила до отъезда поговорить с ним начистоту. Она привыкла быть хранительницей признаний и свободно говорила со своими мальчиками об испытаниях и соблазнах, которые встречают всякую жизнь в начале и так часто уродуют её лишь потому, что нужное слово не было сказано в нужную минуту.

Это первая обязанность родителей, и никакая ложная деликатность не должна мешать той бдительной заботе и мягкому предупреждению, которые превращают самопознание и самообладание в компас и кормчего для молодых людей, покидающих безопасную гавань дома.

— Приближаются Платон и его ученики, — непочтительно объявил Тедди, когда вошёл мистер Марч в окружении нескольких молодых мужчин и женщин. Мудрого старика любили все, и он так прекрасно служил своей пастве, что многие всю жизнь благодарили его за помощь, оказанную и сердцу, и душе.

Бесс сразу подошла к нему. После смерти мамы дедушка стал её особой заботой, и трогательно было видеть, как золотая голова склоняется над серебряной, пока она выкатывает его удобное кресло и нежно, проворно ему прислуживает.

— Эстетический чай здесь всегда наготове, сэр. Желаете чашу нектара или кусочек амброзии? — спросил Лори, расхаживавший с сахарницей в одной руке и тарелкой пирога в другой: подслащивать чашки и кормить голодных было любимым его занятием.

— Ни того ни другого, спасибо. Этот ребёнок уже обо мне позаботился, — ответил мистер Марч, обращаясь к Бесс, сидевшей на подлокотнике кресла со стаканом свежего молока.

— Дай Бог ей долгих лет для этого, сэр, а мне — быть рядом и видеть такое милое опровержение песни, будто «юность и старость не могут жить вместе»! — улыбнулся Лори.

— «Сварливая старость», папа, — быстро поправила Бесс. — Это меняет всё.

Она любила поэзию и читала лучших авторов.

— Хочешь увидеть свежие розы, Выросшие на почтенном ложе снегов? —

процитировал мистер Марч, когда Джози уселась на другой подлокотник. Она и в самом деле была похожа на очень колючую маленькую розу: только что жарко спорила с Тедом и проиграла.

— Дедушка, разве женщины всегда должны слушаться мужчин и говорить, будто мужчины самые мудрые, только потому, что они сильнее? — воскликнула она, грозно глядя на кузена. Тот подошёл длинными шагами, а на мальчишеском лице поверх высокой фигуры играла неизменно комическая, провоцирующая улыбка.

— Ну, дорогая, таково старомодное убеждение, и понадобится время, чтобы его изменить. Но, по-моему, час женщины пробил. Похоже, мальчикам придётся постараться: девушки уже идут рядом и вполне могут первыми добраться до цели, — ответил мистер Марч, с отеческим удовлетворением разглядывая яркие лица молодых женщин, принадлежавших к лучшим студентам колледжа.

— Бедных маленьких Аталант ужасно отвлекают и задерживают препятствия, которые им бросают на дорогу, — и это далеко не золотые яблоки. Но думаю, когда они научатся бегать лучше, шанс будет вполне честным, — рассмеялся дядя Лори и погладил взъерошенные волосы Джози, вставшие дыбом, как шерсть сердитого котёнка.

— Когда я начну, меня не остановят и целые бочки яблок, и дюжина Тедов не собьёт с ног, сколько бы они ни старались. Я покажу ему, что женщина умеет играть на сцене не хуже мужчины, а то и лучше. Так уже бывало и ещё будет. И никогда не признаю, будто мой мозг хуже его, только потому что меньше, — горячо заявила юная особа.

— Если будешь так яростно трясти головой, растрясёшь и тот мозг, который у тебя есть. На твоём месте я бы его поберёг, — начал дразнить Тед.

— Из-за чего началась эта гражданская война? — спросил дедушка, мягко выделив слово «гражданская», отчего воюющие немного поумерили пыл.

— Мы мучили «Илиаду» и дошли до места, где Зевс велит Юноне не соваться в его планы, иначе он её побьёт. Джо возмутилась, потому что Юнона покорно замолчала. А я сказал, что всё правильно и согласен со стариком: женщины мало понимают и должны повиноваться мужчинам, — объяснил Тед под общий смех.

— Богини пусть делают что хотят, но те гречанки и троянки были жалкими трусихами, раз слушались мужчин, которые сами не умели вести свои битвы и которых приходилось вытаскивать Паллада, Венера и Юнона, когда им грозило поражение. Представить только: две армии останавливаются и садятся смотреть, пока пара героев швыряет друг в друга камни! Невысокого я мнения о вашем старом Гомере. Дайте мне Наполеона или Гранта — вот мои герои.

Презрение Джози было так же смешно, как если бы колибри распекал страуса, и все смеялись, слушая, как она фыркает на бессмертного поэта и критикует богов.

— Юноне Наполеона славно жилось, правда? Вот так девушки и спорят: сначала в одну сторону, потом в другую, — поддел Тед.

— Как та молодая дама у Джонсона: «не категорична, а сплошное туда-сюда», — добавил дядя Лори, наслаждаясь сражением.

— Я говорила о них как о солдатах. А если перейти к женской стороне, разве Грант не был добрым мужем и разве миссис Грант не была счастлива? Он не грозил её побить, если она задаст естественный вопрос. И если Наполеон неправильно поступил с Жозефиной, воевать он всё-таки умел и не нуждался, чтобы какая-нибудь Минерва над ним хлопотала. Глупая была компания — от щёголя Париса до Ахилла, который дулся у своих кораблей. И я не изменю мнения ради всех Гекторов и Агамемнонов Греции, — сказала непокорённая Джози.

— Воевать по-троянски ты явно умеешь, а мы будем двумя послушными армиями и посмотрим, как вы с Тедом доведёте дело до конца, — сказал дядя Лори, принимая позу воина, опершегося на копьё.

— Боюсь, придётся прекратить: Паллада уже собирается спуститься и увести нашего Гектора, — улыбнулся мистер Марч, увидев Джо, которая пришла напомнить сыну, что близится ужин.

— Договорим потом, когда богини не будут вмешиваться, — сказал Тедди и необычайно охотно повернулся уходить, вспомнив о приготовленном угощении.

— Побеждён маффином, клянусь Юпитером! — крикнула ему вслед Джози, радуясь случаю воспользоваться классическим восклицанием, которое её полу будто бы не полагалось.

Но Тед, отступая в полном порядке, выпустил парфянскую стрелу и с высоконравственным видом ответил:

— Послушание — первая обязанность солдата.

Решив воспользоваться женской привилегией оставить последнее слово за собой, Джози бросилась вслед, но так и не произнесла приготовленной убийственной реплики: по ступенькам взлетел сильно загорелый молодой человек в синем костюме и весело закричал:

— Эгей! Эгей! Где все?

— Эмиль! Эмиль! — закричала Джози.

В следующую секунду Тед уже висел на нём, и недавние враги забыли ссору в радостной встрече новичка.

Маффины были забыты. Дети потащили кузена, как два суетливых буксира большой торговый корабль, обратно в гостиную. Там Эмиль перецеловал всех женщин и пожал руки всем мужчинам, кроме дяди: его он обнял по доброму старому немецкому обычаю, к большому удовольствию окружающих.

— Не думал, что сегодня отпустят, но получилось, и я взял курс прямо на старый Плам. Там ни души, пришлось привестись к ветру и отвалить на Парнас — а здесь, смотрю, вся команда до последнего человека! Родные мои, как же я рад всех видеть! — воскликнул молодой моряк, сияя и стоя широко расставив ноги, словно всё ещё ощущал качку палубы.

— Тебе положено говорить «разрази меня гром», а не «родные мои», Эмиль. Совсем не по-морскому. Ах, как чудесно от тебя пахнет кораблём, морем и смолой! — сказала Джози, с наслаждением принюхиваясь к свежим морским запахам, которые он принёс с собой.

Он был её любимым кузеном, она — его любимицей, поэтому Джози не сомневалась: раздутые карманы синего кителя хранят сокровища хотя бы для неё.

— Стоп машина, матрос, дай сначала промерить глубину, прежде чем нырять, — засмеялся Эмиль. Он прекрасно понимал смысл её ласк и одной рукой придерживал девочку подальше, а другой выуживал из карманов разнообразные заграничные коробочки и пакетики с разными именами. Он раздавал их с подходящими комментариями, вызывая общий смех: Эмиль был большой шутник.

— Вот швартов, который удержит нашу маленькую шлюпку на месте минут пять, — сказал он, надевая Джози на шею ожерелье из красивого розового коралла. — А вот это русалки прислали Ундине.

Он подал Бесс нить перламутровых ракушек на серебряной цепочке.

— Я подумал, Дейзи понравится скрипка, а Нэт сможет найти ей кавалера, — продолжил моряк со смехом, разворачивая изящную филигранную брошь в форме скрипки.

— Ей точно понравится. Я отнесу, — ответил Нэт и тут же исчез, счастливый получить поручение и уверенный, что сумеет найти Дейзи, хотя Эмилю это не удалось.

Эмиль хмыкнул и достал причудливо вырезанного медведя, у которого открывалась голова, обнаруживая вместительную чернильницу. Он с поклоном преподнёс её тётушке Джо.

— Зная твою любовь к этим прекрасным животным, я привёз одного к твоему перу.

— Очень хорошо, Коммодор! Попробуй ещё, — сказала довольная Джо.

Профессор тут же предсказал, что из глубин любимого медведя теперь польются «сочинения Шекспира»: столь велико будет вдохновение.

— Тётушка Мег всё равно носит чепчики, несмотря на молодость, поэтому я попросил Людмиллу подобрать немного кружев. Надеюсь, понравятся.

Из мягкой бумаги появились воздушные кружевные вещицы, и одна вскоре легла на хорошенькие волосы Мег словно сетка из снежинок.

— Для тётушки Эми я не смог найти ничего достаточно роскошного, потому что у неё уже есть всё, чего можно желать. Поэтому привёз маленькую картинку, которая всегда напоминает мне её в те годы, когда Бесс была младенцем.

Он подал овальный медальон из слоновой кости: на нём была написана златовласая Мадонна с розовым ребёнком, укрытым её синей мантией.

— Какая прелесть! — раздалось со всех сторон.

Эми тут же повесила медальон на шею на синей ленте из волос Бесс и была очарована подарком: он напомнил о самом счастливом годе её жизни.

— Теперь, осмелюсь сказать, для Нэн у меня как раз нужная вещь: аккуратно, без лишнего блеска, своего рода профессиональный знак и для доктора вполне уместно, — объявил Эмиль, с гордостью показывая пару лавовых серёжек в форме маленьких черепов.

— Ужас! — Бесс, ненавидевшая уродливые вещи, поспешила снова посмотреть на свои красивые ракушки.

— Она не носит серёг, — сказала Джози.

— Тогда с удовольствием проколет уши тебе. Она никогда не бывает так счастлива, как когда обследует ближних и набрасывается на них с ножом, — невозмутимо ответил Эмиль. — Для вас, ребята, у меня целая куча добычи в сундуке, но я понимал, что покоя не будет, пока не разгружу товар для девушек. А теперь рассказывайте все новости.

Устроившись прямо на лучшем мраморном столике Эми, моряк болтал ногами и говорил со скоростью десять узлов в час, пока тётушка Джо не увела всех на большой семейный чай в честь Коммодора.