Глава 5. Каникулы

На следующее утро все с удовольствием воспользовались праздничным днём и долго сидели за завтраком. Вдруг Джо посмотрела к двери и воскликнула:

— Да там собака!

На пороге стоял огромный оленьий пёс. Он не двигался и не сводил глаз с Дэна.

— Эй, старина! Не мог подождать, пока я сам за тобой приду? Удрал без разрешения? Сознавайся и принимай наказание как мужчина, — сказал Дэн.

Пёс поднялся на задние лапы и, заглянув хозяину прямо в лицо, залаял так возмущённо, словно отвергал обвинение.

— Ладно, верю. Дон никогда не врёт.

Дэн обнял высокого зверя и выглянул в окно: к дому приближались человек и лошадь.

— Я оставил вещи в гостинице, потому что не знал, как вы меня встретите. Пойдёмте смотреть Окту, моего мустанга. Она красавица.

Он выбежал, и вся семья потянулась следом.

Чёрная кобылка так стремилась к хозяину, что уже собиралась подняться на ступени, приводя сопровождавшего её человека в отчаяние.

— Пусть идёт! Она лазает как кошка и прыгает как олень. Ну, девочка, хочешь пробежаться?

Окту зацокала копытами к нему и радостно заржала. Дэн погладил её по носу и похлопал по блестящему боку.

— Вот это лошадь! — восторженно сказал Тед. Он уже знал, что во время следующего отъезда Дэна будет присматривать за ней.

— Какие умные глаза. Кажется, сейчас заговорит, — заметила Джо.

— Она и разговаривает, только по-своему. Мало чего не понимает. Правда, старушка?

Дэн прижался щекой к морде маленькой чёрной кобылы — было видно, как она ему дорога.

— А что значит «Окту»? — спросил Роб.

— Молния. Имя заслуженное, сейчас увидите. Чёрный Ястреб отдал её мне за винтовку. Мы с ней немало повидали. Она несколько раз спасала мне жизнь. Видите шрам?

Он показал маленький след под длинной гривой и, обняв Окту за шею, рассказал историю.

Однажды они с Чёрным Ястребом отправились за бизонами. Стадо не нашли вовремя, припасы закончились, а до лагеря у реки Красного Оленя оставалось около ста миль. Дэн уже решил, что им конец, но индеец сказал: «Сейчас покажу, как прожить, пока не встретим стадо».

Они остановились у маленького пруда. Вокруг — пустая прерия, ни птицы, ни зверя.

— Что, по-вашему, мы сделали? — спросил Дэн.

— Ели червей, как австралийцы, — предположил Роб.

— Варили траву и листья, — сказала Джо.

— Может быть, набили желудок глиной? — предложил профессор.

— Убили одну лошадь! — с надеждой выкрикнул Тед.

— Нет. Только пустили ей кровь. Вот здесь. Набрали жестяную кружку, добавили дикой шалфейной травы, воды и подогрели на костре. Было недурно, и мы прекрасно спали.

Джози пожалела Окту, но Дэн уверил её, что кобыла почти ничего не почувствовала. По словам Чёрного Ястреба, таким образом можно было кормиться от лошадей несколько дней и продолжать путь. На другое утро они нашли бизонов, и Дэн подстрелил того самого старого зверя, чья голова теперь лежала в ящике.

Тед тем временем исследовал индейское седло, повод, лассо и кожаную петлю у шеи.

— А этот ремень для чего?

— За него держатся, когда свешиваются по дальнему от врага боку и стреляют из-под шеи на полном скаку. Сейчас покажу.

Дэн вскочил в седло и понёсся по лужайке. То он сидел прямо, то почти исчезал сбоку, держась за стремена и ремень, то вообще бежал рядом с кобылой. Дон мчался следом, вне себя от счастья. Три диких создания играли так свободно, сильно и красиво, что ухоженный газон на минуту словно превратился в прерию, а спокойная домашняя жизнь зрителей показалась им чуть бесцветной.

— Лучше цирка! — закричала Джо. Ей отчаянно захотелось снова стать девчонкой и оседлать эту «молнию на цепи». — Боюсь, Нэн скоро будет очень занята. Тед переломает все кости, пытаясь повторить такие фокусы.

Профессор считал, что несколько падений мальчику не повредят, а забота о лошади принесёт пользу. Но он сомневался, что после такого Пегаса Дэн когда-нибудь полюбит ходить за плугом.

Дэн сорвал бурные аплодисменты, но радовался им главным образом ради Окту. Тед потребовал урок и вскоре обнаружил, что с ним кобыла кротка, как ягнёнок. Он отправился показывать её студентам.

С холма прибежала Бесс, заметив скачку издалека. Все собрались на веранде, где Дэн, по собственному выражению, «сорвал» крышку с большого ящика, который посыльные «свалили» у двери.

Обычно Дэн путешествовал почти без багажа и терпеть не мог вещей больше, чем помещалось в старый саквояж. Но теперь у него появились деньги, и он обременил себя трофеями, добытыми в странствиях и предназначенными друзьям.

«Нас съест моль», — подумала Джо, когда из ящика показалась косматая голова бизона, затем волчья шкура для её ног, медвежья — для кабинета профессора и индейские наряды с лисьими хвостами для мальчиков.

Для июльского дня всё это было несколько жарковато, однако подарки приняли восторженно. Тед и Джози немедленно облачились в индейские костюмы, освоили воинственный клич и принялись устраивать по дому и саду сражения с томагавками, луками и стрелами, пока не выдохлись.

Девушкам достались яркие птичьи крылья, перья пампасной травы, вампум, бисерные, коровые и перьевые украшения. Профессор увлёкся минералами, наконечниками стрел и грубыми зарисовками. А Лори Дэн подарил несколько печальных индейских песен, записанных на берёзовой коре.

— Для полного счастья осталось натянуть над нами вигвам, — сказала Джо, оглядывая живописный беспорядок. — После такого совета племени я должна была бы кормить вас жареной кукурузой и сушёным мясом. Баранина с зелёным горошком, наверное, покажется слишком цивилизованной.

— Лосиные носы, бизоньи языки, медвежьи бифштексы и жареный костный мозг были бы правильнее, но я готов потерпеть перемену, — ответил Дэн, восседавший на ящике, словно вождь среди племени, с Доном у ног.

Девушки попытались прибрать, но почти каждая вещь имела свою историю — дикую, смешную или захватывающую, — и работа не двигалась, пока Лори наконец не увёл рассказчика.

Так начались летние каникулы. Возвращение Дэна и Эмиля всколыхнуло спокойную жизнь учебной общины, точно свежий ветер. Многие студенты оставались на лето: они приехали из дальних штатов, были небогаты и почти не имели других возможностей для отдыха. Пламфилд и Парнас старались сделать их каникулы весёлыми.

Эмиль мгновенно сходился и с юношами, и с девушками, везде появляясь с матросской шумной бодростью. Дэн, напротив, робел перед «прекрасными выпускницами» и рядом с ними становился молчалив, поглядывая на стаю голубок почти орлиным взглядом. С молодыми мужчинами было легче: они сразу сделали его героем. Их уважение к его практической силе помогало, потому что собственную нехватку образования Дэн ощущал остро. Иногда он задавался вопросом: найдётся ли в книгах что-то, способное увлечь его так же, как уроки в великолепно иллюстрированной книге природы.

Девушки быстро разглядели его хорошие качества и благосклонно относились к «Испанцу», как его прозвали. Чёрные глаза говорили выразительнее языка, а добрые студентки умели показать дружелюбие без неловкости.

Дэн отвечал на это вниманием: сдерживал резкие выражения, смягчал грубые манеры, думал о том, какое впечатление производят его слова и поступки. Тепло общества отогревало одинокое сердце, образованность окружающих заставляла тянуться выше. После Калифорнии здесь было тихо и сладко; знакомые лица помогали забыть многое, о чём он сожалел, и усиливали желание заслужить доверие друзей и уважение чистых девушек.

Днём ездили верхом, гребли, устраивали пикники; вечером играли, танцевали, музицировали и ставили спектакли. Все соглашались: таких весёлых каникул не было много лет.

Бесс сдержала обещание и позволила пыли осесть на любимой глине, пока сама развлекалась с друзьями или занималась музыкой с отцом. Лори радовался свежим розам на её щеках и смеху, прогонявшему прежнюю мечтательную рассеянность.

Джози меньше ссорилась с Тедом: одного взгляда Дэна хватало, чтобы усмирить и её, и порой самого Теда. Ещё сильнее на мальчика действовала Окту. Велосипед, бывший до сих пор его величайшей страстью, оказался забыт. С утра до вечера он ездил верхом, начал прибавлять в весе, и Джо была счастлива: её «бобовый стебель» рос слишком быстро и слишком худо.

Деми, у которого в редакции наступило затишье, утешался фотографией. Он снимал всякого, кого удавалось уговорить, и среди множества неудачных кадров получал иногда превосходные. У него был вкус к композиции и бесконечное терпение; казалось, мир он теперь рассматривал через объектив и с особым удовольствием щурился на людей из-под чёрной ткани камеры.

Дэн оказался идеальной моделью. Он охотно позировал в мексиканском костюме, с лошадью и собакой, и все просили копии эффектных снимков. Бесс тоже часто сидела перед камерой. За её портрет, где лицо возникало из облака распущенных волос и белых кружев, Деми получил награду на любительской выставке. Один экземпляр этого снимка позже приобрёл особую, нежную историю.

Нэт тем временем старался провести с Дейзи каждую свободную минуту перед долгой разлукой. Мег немного смягчилась, уверенная, что расстояние быстро вылечит юношескую влюблённость. Дейзи почти ничего не говорила, но когда оставалась одна, лицо её становилось печальным, а на платки, которые она метила для Нэта крошечными стежками, падали тихие слёзы.

Она не верила, что Нэт забудет её. Без человека, который был другом ещё со времён детских пирожков и разговоров в старой иве, жизнь казалась пустой. Дейзи была старомодной дочерью: любила и почитала мать настолько, что её слово было законом. Если любовь запрещена — значит, дружбы должно хватить. Поэтому девушка прятала маленькое горе, улыбалась Нэту и старалась сделать последние домашние дни счастливыми: давала разумные советы, говорила ласковые слова, приготовила рабочую сумку для холостяцкого хозяйства и целый ящик вкусностей в дорогу.

Том и Нэн выкраивали из занятий каждый час, чтобы веселиться в Пламфилде со старыми друзьями. Следующее плавание Эмиля обещало быть долгим, срок отсутствия Нэта никто не знал, а когда снова появится Дэн — тем более. Все чувствовали, что жизнь становится серьёзнее. Даже среди летнего смеха молодые люди понимали: детство закончилось. Иногда игры замирали, и они уже по-взрослому говорили о надеждах и планах, будто стремились получше понять и поддержать друг друга прежде, чем дороги разойдутся ещё дальше.

Прошло всего несколько недель. «Бренда» была готова к плаванию, Нэту предстояло отплыть из Нью-Йорка, а Дэн собирался ехать вместе с ним: проводить друга и затем заняться собственными планами.

В Парнасе устроили прощальный бал. Все явились в лучших нарядах и с самым праздничным настроением. Джордж и Долли привезли последние гарвардские манеры и щеголяли во фраках и складных цилиндрах — «раздавленных шляпах», как называла их Джози. Джек и Нед прислали извинения; по ним мало кто скучал, поскольку Джо уже причисляла обоих к своим неудачам.

Том, как водится, попал в беду. Он залил волосы сильно пахнущим средством в тщетной надежде уложить тугие кудри по последней моде. Кудри свернулись ещё плотнее, а запах целой парикмахерской не исчезал, сколько бы он ни проветривался. Нэн запретила приближаться и яростно махала веером при каждом его появлении. Том чувствовал себя изгнанным из рая, друзья безжалостно дразнили, и только неистребимое добродушие спасало его от отчаяния.

Эмиль блистал новой формой и танцевал с той неудержимостью, которая свойственна лишь морякам. Его туфли мелькали повсюду; партнёрши едва переводили дух, но единодушно утверждали, что он «рулит как ангел»: при всей скорости не случилось ни одного столкновения.

У Дэна фрака не было, и его уговорили надеть мексиканский костюм. В брюках с множеством пуговиц, свободной куртке, ярком поясе и с серапе через плечо он чувствовал себя непринуждённо и выглядел великолепно. Длинные шпоры производили немалое впечатление; он учил Джози странным танцевальным шагам и издали бросал восхищённые взгляды на некоторых светловолосых девушек, к которым не решался подойти.

Матери сидели в алькове, снабжая всех булавками, улыбками и добрым словом — особенно застенчивых юношей и девушек в простеньких, уже не новых платьях. Эми важно гуляла под руку с высоким деревенским студентом в тяжёлых сапогах; Джо танцевала с робким молодым человеком, который двигал руками, как рычагами насоса, и был пунцов от гордости, когда наступал на ноги жене президента. У Мег на диване всегда находилось место для двух-трёх девушек. Лори с особым тактом ухаживал за скромно одетыми гостьями и одним этим делал их вечер счастливым. Профессор ходил среди всех, словно живое угощение, одинаково щедро раздавая добродушие, а мистер Марч беседовал в кабинете о греческой комедии с серьёзными господами, которые не снисходили до танцев.

Музыкальная комната, гостиная, холл и веранда заполнились белыми платьями и сопровождавшими их чёрными тенями. Домашний оркестр играл, дружелюбная луна добавляла очарования, и лёгкими были одновременно ноги и сердца.

После особенно бурного танца Джо плюхнулась рядом с Мег:

— Заколи меня, пожалуйста. Милый Данбар почти разорвал меня надвое. Зато как счастлив был, врезаясь во всех и крутя меня, как швабру! На таких вечерах обнаруживаю, что уже не так молода и легконога. Ещё десять лет — и мы с тобой будем похожи на мешки с мукой. Смирись, сестра.

Мег рассмеялась: сама она была уверена, что со временем располнеет, но Джо никогда не будет сидеть достаточно долго, чтобы обрасти лишним весом. Эми же, по её мнению, всегда сохранит прекрасную фигуру.

Лори подошёл именно тогда, когда сёстры шутили о будущих двойных подбородках.

— Опять ремонтируешь повреждения, Джо? Ты никогда не умела сделать несколько спокойных движений и не вернуться в лохмотьях. Пойдём пройдёмся. Покажу тебе несколько живых картин.

В первой «картине», названной им «Матрос на берегу», из лоз над верандой свешивалась пара длинных синих ног Эмиля в нарядных туфлях. Невидимые руки бросали розы девушкам, сидевшим на перилах, а сверху звучала печальная баллада о Мэри и её погибшем в море Сэнди.

Джо слушала и сказала:

— Постоянная весёлость этого мальчика стоит состояния. С таким духом он не потонет, что бы ни случилось.

— Мы, люди более мрачного склада, хорошо понимаем цену такого дара, — согласился Лори. — А теперь картина вторая: «Отелло рассказывает Дездемоне о своих приключениях».

У другого окна мистер Марч сидел в кресле; Бесс устроилась на подушке у его ног, а Дэн, прислонившись к колонне, говорил необычно оживлённо. Старик оставался в тени, на Бесс падал лунный свет, и она смотрела в лицо молодого «Отелло», совершенно поглощённая рассказом. Яркая ткань на плече Дэна, смуглое лицо, выразительный жест действительно создавали сценическую картину.

— Даже хорошо, что он уезжает, — прошептала Джо. — Слишком живописен для дома, где столько романтических девиц. Его мрачное великолепие может оказаться опасным.

— Не бойся. Он ещё слишком необработан и, думаю, останется таким всегда. Хотя меняется к лучшему. А как хороша наша Куини в этом свете.

— Златовласка хороша везде.

Джо ушла дальше, не подозревая, как часто ещё вспомнит эту сцену и собственные шутливые пророческие слова.

Третья картина с первого взгляда казалась трагической. «Раненый рыцарь»: Том стоял на коленях перед Нэн с головой, обмотанной огромным платком, а она ловко извлекала занозу из ладони. По блаженному лицу пациента можно было подумать, что операция приносит одно удовольствие.

— Больно? — спросила Нэн.

— Ни капли. Ковыряй глубже, мне нравится.

— Сейчас закончу.

— Лучше через несколько часов.

Она надела круглые очки.

— Вот она. Обыкновенная щепка.

Том попытался продлить момент просьбой перевязать крошечную ранку.

— Ерунда, пососи палец. Только завтра осторожнее при вскрытии. Не хочу ещё одного заражения крови.

— Тогда ты единственный раз была со мной добра. Жаль, что я не лишился руки.

— Лучше бы ты лишился головы. От неё пахнет керосином и скипидаром сильнее прежнего. Иди в сад и проветрись.

Джо и Лори поспешили прочь, чтобы не выдать себя смехом.

Четвёртая картина называлась «Меркурий учится летать». Тед стоял на табурете на одной ноге, другую вытянул, руками изображал крылья. Джози и несколько девушек обсуждали маленькие крылышки, позолоченную проволоку и шапочку для будущих живых античных статуй. Тед на миг удержал позу, опершись пальцем ноги о решётку, но сиденье табурета проломилось, и бог торговли рухнул на землю под визг и хохот. Привыкший к падениям, он вскочил и заплясал «классическую джигу», не вынимая ноги из табурета.

— Четыре отличные картины, — сказала Джо. — Когда-нибудь устроим целую серию живых сцен.

Они пошли к комнате, где звенела посуда, и теперь, как предлагает рассказчик, можно ненадолго послушать молодёжь, потому что случайные разговоры нередко подбирают нити будущей истории.

Джордж и Долли ели в углу, изображая светскую небрежность и одновременно поглощая всё, что попадалось под руку. Джордж, которого старое прозвище Стаффи всё ещё характеризовало, пожаловался на отсутствие вина. Долли важно сообщил, что Лори считает его вредным для юношей, хотя в колледже они, разумеется, умеют «как следует подкрепиться».

Оба были добродушны, но гордость второкурсников и внезапная свобода сделали их головы тяжелее, чем следовало. Они рассуждали о девушках с комичным превосходством: Джози — слишком резвая, Бесс — более «царственная», кто-то ещё достаточно удобен для танца.

Долли послали принести еду для дам. Вернувшись, он обнаружил на рукаве пятно салатной заправки и принялся ругать «деревенских парней», которые не умеют вести себя в обществе. Джордж, в свою очередь, ткнул проходившего молодого человека и приказал ему принести блюдо с меренгами, приняв за официанта.

— Ты влип, старина, — обрадованно сказал Долли. — Это Мортон, лучший студент профессора Бэра. Умница, каких поискать, наверняка возьмёт все награды. Теперь над тобой будут смеяться до конца года.

Он хохотнул так сильно, что ложка мороженого слетела вниз прямо на голову дамы, и сам немедленно попал в неприятность.

В другом уголке две студентки обсуждали платья. Одна жаловалась, что дома её ярко-розовый шёлк казался роскошным, а здесь она выглядит провинциалкой. Подруга советовала спросить Мег: та уже помогла ей смягчить дешёвый зелёный наряд простым муслином и белыми цветами вместо розовых. Девушки вспомнили и другие маленькие добрые дела: Мег помогла одной избавиться от головной боли, Эми советовала гимнастику и прогулки для осанки, Лори оплачивал обучение студентки, чья семья разорилась, профессор вечерами занимался со слабыми учениками, а Джо в прошлом году сама ухаживала за больным лихорадкой.

На минуту обе забыли одежду и еду и с благодарностью посмотрели на людей, которые старались воспитывать не только ум, но и тело и душу.

На лестнице расположилась другая компания: девушки наверху, будто пена, юноши тяжёлым слоем ниже. Эмиль украшал столбик перил; Том, Нэт, Деми и Дэн сидели на ступенях.

Нэн призналась, что будет скучно без уезжающих мальчиков: теперь, когда они перестали мучить девочек и научились вежливости, общество их даже приятно. Дейзи согласилась и добавила, что Бесс тоже грустит. Она как раз лепила голову Дэна и никогда прежде не работала с таким интересом. Нэн вспомнила, как когда-то они называли его «плохим мальчиком» и ожидали, что он станет пиратом; теперь же он вырос самым сильным, независимым и, на её взгляд, красивым из старых воспитанников.

— Не красивее Нэта! — сразу возразила верная Дейзи. — Я рада за Дэна, но он меня утомляет. Иногда я его всё ещё боюсь. Мне спокойные люди нравятся больше.

— Жизнь — борьба, и мне нравится хороший солдат, — сказала Нэн. — Мальчики слишком легко ко всему относятся. Посмотри на Тома: тратит время, делает из себя посмешище только потому, что не получает желаемого — как ребёнок, плачущий по луне.

— Большинство девушек сочло бы такую верность трогательной, — тихо сказала Дейзи.

— Ты сентиментальная гусыня. Нэт вернётся из Европы вдвое взрослее. Вот и Тому не мешало бы уехать. Если мы, девушки, имеем влияние, надо употреблять его на пользу мальчикам, а не баловать их, превращая себя в рабынь, а их — в тиранов. Пусть сначала докажут, что способны что-то делать и кем-то быть, и дадут нам ту же возможность. Тогда будет меньше ошибок на всю жизнь.

Алиса Хит горячо поддержала её: женщины только начинают получать образование и профессиональные возможности, поэтому нелепо требовать от них сразу тех же результатов, что от мужчин, за которыми стоят поколения опыта. Нужны равные условия — тогда можно сравнивать.

Деми просунул лицо между перилами:

— Всё ещё трубите боевой клич свободы? Поднимайте знамя, я помогу. Хотя с тобой и Нэн в авангарде помощь вам вряд ли понадобится.

Нэн похвалила его за честность и за то, что он помнит, сколько обязан матери, сестре и тёткам.

— Мне нравятся мужчины, которые открыто признают, что они не боги. А если хотите перестать считать их богами, увидьте их больными, как вижу я.

— Не бейте лежачих, доктор. Лучше поставьте нас на ноги, и мы навеки будем вам верить, — попросил Деми.

Разговор перешёл к правам женщин. Нэн вспомнила законодательные дебаты о голосовании, где представители народа говорили столько пошлого и слабого вздора, что ей было стыдно за них.

— Если я сама не могу представлять себя, то хочу хотя бы умного мужчину, а не дурака.

— Нэн выходит на трибуну! Сейчас нам достанется! — воскликнул Том и раскрыл над головой зонтик.

— Продолжайте, я буду записывать и расставлять «бурные аплодисменты», — добавил Деми, доставая карандаш с репортёрским видом.

Все заговорили одновременно. Эмиль закричал, что надвигается шквал, Том хлопал, Дэн оживился при одном намёке на сражение, а Нэт пришёл на помощь Деми. Тогда сверху появилась Бесс, и шум мгновенно стих. Она выглядела ангелом мира.

— Что происходит?

— Митинг возмущённых. Нэн и Алиса обвиняют нас, а мы стоим у решётки в ожидании приговора. Ваше Высочество, будете судьёй?

— Я недостаточно мудра. Лучше послушаю.

Она села выше всех, спокойная, как маленькая статуя Правосудия, только вместо меча и весов у неё были веер и букет.

Нэн объявила, что хочет задать каждому мальчику один честный вопрос. Эмиль и Дэн видели мир, Том и Нэт много лет жили рядом с женщинами, Деми и Роб воспитаны ими. Первый вопрос достался Эмилю:

— Верите ли вы в избирательные права женщин?

— Конечно! Я в любую минуту возьму на корабль команду из девушек. Разве не они вытаскивают нас из самых безнадёжных мест? Разве каждому не нужен такой лоцман, чтобы провести в порт? Почему же им не делить с нами и работу, и права, если без них мы всё равно разобьёмся?

Девушки зааплодировали.

— Теперь Дэн. Вы так любите свободу для себя. Готовы дать её нам?

— Всю, какую сможете получить. А с любым мужчиной, который скажет, что вы её не заслуживаете, я готов драться.

Нэн просияла.

Нэт ответил серьёзнее всех:

— Я был бы самым неблагодарным человеком на свете, если бы не любил, не уважал и не служил женщинам всем сердцем и всеми силами. Им я обязан всем, что я есть и когда-нибудь буду.

Дейзи захлопала, Бесс бросила ему букет, остальные девушки замахали веерами.

Наконец вызвали «Томаса Б. Бэнгса» и приказали говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды, если он способен.

Том закрыл зонтик, поднял руку и торжественно поклялся, что верит во все виды избирательного права, обожает всех женщин и готов умереть за них в любую минуту.

— Жить и работать ради нас труднее, а потому почётнее, — отрезала Нэн. — Мужчины всегда готовы эффектно умереть за женщину, но не всегда готовы сделать её жизнь достойной. Впрочем, зачтено. Только поменьше красивой болтовни.

Она объявила заседание закрытым, потому что наступал час танцев, и заключила по-своему практично:

— Рада, что старый Пламфилд дал миру шесть честных мужчин. Надеюсь, они останутся верны его принципам, куда бы ни попали. А теперь, девушки, не сидите на сквозняке; мальчики, не пейте ледяную воду, пока разгорячены.

Так президент Нэн сложила полномочия, и девушки отправились пользоваться одним из немногих прав, которые никто у них пока не отнимал: правом танцевать.