Глава 12. Рождество Дэна

Где был Дэн?

В тюрьме.

Как заболело бы сердце Джо, знай она, что в то время, когда старый Пламфилд сиял рождественскими огнями, её мальчик сидел один в холодной камере и пытался читать маленькую книгу, которую она дала ему на дорогу. Иногда строки расплывались перед глазами от горячих слёз — таких слёз, каких не мог выжать из Дэна никакой телесный страдания. Он тосковал по дому и по всему, что, как ему казалось, потерял навсегда.

Да, Дэн оказался в тюрьме. Но он не позвал на помощь. Его собственный неукрощённый нрав привёл его сюда, и теперь перед ним стоял жестокий урок — научиться владеть собой.

Падение произошло именно тогда, когда Дэн был особенно полон надежд и добрых намерений.

В пути он познакомился с молодым человеком по имени Блэр, который ехал к старшим братьям на ранчо в Канзас. Ему едва исполнилось двадцать. Долгая дорога утомила его, а свобода Запада кружила голову. В курительном вагоне играли в карты, и Блэр охотно присоединился к случайным партнёрам.

Дэн, верный своему обещанию держаться от игры подальше, не сел за стол, но наблюдал. Очень скоро опытный взгляд подсказал ему, что двое мужчин — шулеры и намерены обобрать юношу, который неосторожно показал полный бумажник.

Дэн всегда защищал тех, кто был моложе или слабее. Что-то в Блэре напоминало Теда, и потому он предупредил нового знакомого.

Предупреждение, разумеется, не помогло.

Когда путешественники остановились на ночь в большом городе, Блэр исчез из гостиницы. Узнав, кто приходил за ним, Дэн отправился на поиски, называя себя дураком за вмешательство, но не в силах оставить доверчивого мальчика среди опасных людей.

Он нашёл Блэра в низком игорном заведении. Тот уже проиграл значительную сумму. Увидев Дэна, юноша облегчённо вздохнул.

— Я не могу уйти. Деньги не мои. Я обязан вернуть их, иначе не посмею показаться братьям.

Стыд и страх делали его безрассудным. Он продолжал играть, уверенный, что сейчас отыграется.

Шулеры увидели рядом с ним человека, которого не так легко провести. Некоторое время они играли честно и позволили Блэру немного выиграть. Но добычу отпускать не собирались. Дэн заметил взгляд, которым двое обменялись: «От этого надо избавиться».

Он остался.

Следя за каждой картой, Дэн наконец заметил откровенный обман и громко сказал об этом.

Началась ссора. Один из шулеров отказался вернуть деньги, осыпал Дэна оскорблениями и выхватил пистолет.

Тут горячий нрав Дэна взял верх над осторожностью.

Одним ударом он свалил противника с ног. Тот отлетел назад, ударился головой о железную печь и остался лежать на полу без сознания, истекая кровью.

В комнате поднялся страшный шум. Среди суматохи Дэн успел сказать Блэру:

— Уходи. И молчи. Обо мне не думай.

Перепуганный юноша покинул город.

Дэн провёл ночь под арестом, а через несколько дней предстал перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве: человек, которого он ударил, умер.

У Дэна здесь не было друзей. Он один раз коротко рассказал, как всё произошло, и больше почти ничего не говорил. Больше всего он хотел скрыть беду от Пламфилда. Даже назвался чужим именем — Дэвидом Кентом, которым уже пользовался когда-то в трудных случаях.

Суд закончился быстро. Смягчающие обстоятельства учли, однако приговор был тяжёлым: один год тюрьмы с принудительной работой.

Потрясение оказалось таким стремительным, что Дэн по-настоящему понял случившееся лишь тогда, когда за ним захлопнулась железная дверь и он остался в камере — узкой, холодной и безмолвной, словно могила.

Он знал: достаточно одного письма, и Лори приедет, найдёт адвоката, поможет, поддержит. Но мысль о том, что друзья узнают о его позоре, была невыносима.

— Нет, — сказал Дэн, сжимая кулаки. — Пусть лучше думают, что я умер. Если меня долго продержат здесь, так оно и будет.

Он метался по камере, как запертый зверь. Гнев, горе, бунт и раскаяние кипели в нём одновременно. Свобода была для Дэна почти воздухом, и лишение её казалось пыткой.

Несколько дней он страдал неистово, а потом устал и погрузился в мрачное безразличие.

Начальник тюрьмы был человеком грубым и без нужды суровым, зато капеллан относился к заключённым с искренним состраданием. Он пытался разговорить Дэна, но тот молчал. Священник понял, что пока нужно ждать — работа должна успокоить нервы, а одиночество понемногу смирить гордость.

Дэна определили в мастерскую, где изготовляли щётки. Он ухватился за труд как за спасение и работал с такой бешеной энергией, что быстро заслужил одобрение мастера и зависть соседей.

День за днём он сидел под надзором вооружённого сторожа. Разговаривать разрешалось только по необходимости. Никаких бесед, никакой перемены — камера, мастерская, унылые построения, шаг в шаг, рука одного заключённого на плече другого.

Молчаливый, худой и мрачный, Дэн выполнял норму, ел тюремный хлеб и подчинялся приказам. Но в глазах вспыхивал такой огонь, что начальник однажды сказал:

— Опасный человек. Следите за ним. Когда-нибудь он взорвётся.

В тюрьме были люди куда опаснее — старые преступники, готовые на любое насилие ради шанса вырваться из многолетнего однообразия. Они быстро заметили настроение Дэна и тайными путями дали понять, что готовится мятеж.

В День благодарения заключённым предстоял редкий час во дворе, когда можно было переговариваться. Тогда заговорщики хотели окончательно условиться о выступлении.

Дэн и сам уже думал о побеге. Потеря свободы всё сильнее разрушала его. Он размышлял о погубленной жизни и был уверен, что никогда не сможет вернуться в Пламфилд и пожать руки друзьям рукой, запятнанной кровью.

Убитого он почти не жалел: тот сам выбрал дурную жизнь, говорил себе Дэн. Но тюремного позора ничем не сотрёшь. Волосы отрастут, серую одежду можно выбросить, решётки останутся позади — а память останется.

— Со мной всё кончено. Я испортил жизнь — пусть катится куда хочет. Пусть дома думают, что я умер, и продолжают любить того Дэна, которого знали. Бедная матушка Бэр! Она старалась меня спасти, но головню не спасти.

И всё же даже в эти самые мрачные дни в нём оставалась одна живая искра.

В той же мастерской работал заключённый по фамилии Мэйсон. Его срок истекал весной, но было ясно, что до весны он, вероятно, не доживёт. Чахоточный кашель рвал его грудь. Он считал дни до встречи с женой и маленьким ребёнком.

Говорили о возможном помиловании, но хлопотать за Мэйсона было некому.

Дэн жалел его сильнее, чем позволял себе показать. Он помогал соседу выполнять норму, когда тот слабел. Благодарный взгляд больного становился маленьким солнечным лучом, который Дэн уносил с собой в камеру.

Сам Мэйсон, мирный человек, пытался тихими словами и предупреждающими взглядами удержать Дэна от «дурной компании» мятежников.

Но, отвернувшись от света, Дэн легко шёл вниз. Мысль о восстании даже радовала: можно будет ударить ненавистного начальника, выпустить накопившуюся ярость и, возможно, вернуть свободу.

Он умел укрощать диких животных, но пока не умел укрощать себя.

В воскресенье перед Днём благодарения в тюремной часовне появились гости. Дэн тревожно оглядел их: больше всего он боялся внезапно увидеть кого-то из Пламфилда. Но лица были незнакомые.

После молитвы одна из посетительниц, женщина средних лет в чёрном, попросила разрешения рассказать заключённым небольшую историю.

В её лице было сострадание, а в голосе — что-то материнское. Она напомнила Дэну Джо, и он неожиданно начал слушать каждое слово.

Женщина рассказала о двух солдатах, тяжело раненных в правую руку. Оба боялись потерять руку и вернуться домой калеками. Один терпеливо слушался врачей. Когда ему сказали, что руку необходимо ампутировать, он покорился и после долгих мучений выздоровел, благодарный хотя бы за жизнь. Другой бунтовал, отвергал советы, тянул до последнего — и умер мучительной смертью, слишком поздно поняв свою ошибку.

— У каждой истории должна быть мораль, — сказала женщина. — Вот моя. Это тоже госпиталь, только для солдат, раненных в жизненной битве. Здесь больные души, слабая воля, безумные страсти, ослепшая совесть — болезни, которые появляются, когда нарушен закон и приходит неизбежная расплата. Для каждого существуют надежда и помощь, потому что милость Бога бесконечна, а человеческое сострадание велико. Но прежде лечения нужны раскаяние и смирение.

Она говорила просто, без высоких слов.

— Примите наказание мужественно, если оно справедливо. Из страдания и стыда можно добыть новую силу для лучшей жизни. Шрам останется, но человеку лучше потерять обе руки, чем душу. Даже эти тяжёлые годы могут стать драгоценными, если научат владеть собой. Постарайтесь пережить прошлое и начать заново. Если не ради себя — ради матерей, жён и детей, которые ждут вас и надеются. А если здесь есть человек, у которого нет никого, пусть он не забывает Отца, готового принять и простить блудного сына даже в последний час.

Когда она закончила, несколько лиц изменились. Дэн опустил голову. При словах о людях, которые ждут и продолжают любить, ему пришлось крепко сжать губы и спрятать глаза.

Вернувшись в камеру, он не стал пытаться заснуть. Впервые за долгое время он начал размышлять не о побеге, а о выборе.

Если присоединиться к мятежникам, он может совершить новое преступление, увеличить срок и окончательно отвернуться от всего хорошего. Или можно сделать то, что сделал разумный солдат из рассказа: принять справедливое наказание, пережить его и выйти отсюда не хуже, а лучше.

Невинность уже не вернуть. Но шрам может стать напоминанием о битве, в которой потеряно многое, однако спасена душа.

Тогда, возможно, когда-нибудь он всё-таки осмелится вернуться домой, признаться и получить помощь от тех, кто никогда от него не отказывался.

В ту ночь добро и зло боролись за Дэна с такой силой, что узкая камера казалась полем боя. Раскаяние спорило с обидой, стыд — с гордостью, любовь — с яростью.

Решение пришло из-за маленького человеческого прикосновения.

Перед рассветом дверь тихо открылась, и вошёл капеллан.

— Кент, бедный Мэйсон умер. Он оставил тебе слова, и мне показалось, что их нужно передать сейчас.

Дэн сел.

— Спасибо, сэр. Я хочу услышать.

— Он ушёл быстро, но перед смертью сказал: «Передайте ему, чтобы не делал этого. Пусть держится и делает всё, что может. Когда срок закончится, пусть идёт прямо к Мэри — она примет его ради меня. У него здесь нет друзей, и ему будет одиноко. Женщина всегда умеет дать человеку дом, когда тот в беде. Передайте ему мою любовь и прощание. Он был добр ко мне, и Бог благословит его за это». Потом он умер спокойно. Завтра отправится домой — уже с Божьим помилованием, раз человеческое опоздало.

Дэн закрыл лицо рукой.

Капеллан понял, что удар достиг сердца.

— Не разочаруй своего бедного друга, чья последняя мысль была о тебе. Я знаю о готовящемся мятеже и боюсь, что тебя будут тянуть на дурную сторону. Не ходи. Заговор не удастся — такие почти никогда не удаются. А у тебя пока хорошее поведение. Продержись, сын мой. Выйди отсюда после года лучше, а не хуже. Если у тебя нет друзей, тебя ждёт благодарная женщина. Если есть — живи ради них.

Он не стал требовать ответа, а просто помолился.

Дэн слушал так, как никогда раньше. В одиночестве ночи, после последнего привета Мэйсона и внезапного пробуждения собственной совести казалось, будто кто-то пришёл именно затем, чтобы не дать ему окончательно погибнуть.

С той ночи Дэн изменился.

Для остальных он оставался молчаливым, суровым и нелюдимым. Но он отвернулся от заговора и находил единственную радость в книгах, которые приносил капеллан.

Постепенно терпеливая доброта священника завоевала доверие. Бывали отступления, часы отчаяния и минуты, когда смерть казалась единственным выходом. Но дружеская рука, человеческий голос и желание когда-нибудь искупить прошлое удерживали Дэна на выбранной дороге.

К Рождеству тоска по Пламфилду стала почти невыносимой.

Тогда он придумал, как послать весточку, не раскрывая правду. Дэн написал Мэри Мэйсон, жившей в другом штате, и попросил отправить вложенное письмо.

Домой он сообщил лишь, что здоров и занят; ферму оставил; у него появились новые планы, о которых расскажет позже; раньше осени, вероятно, не вернётся и писать будет редко. В конце послал всем любовь и пожелал весёлого Рождества.

После этого Дэн снова вернулся к одиночной жизни и продолжил мужественно платить назначенную ему цену.