Глава 1. Десять лет спустя

— Если бы десять лет назад мне сказали, какие удивительные перемены произойдут здесь, я бы не поверила, — сказала Джо своей сестре Мег, когда в один летний день они сидели на веранде Пламфилда и с гордостью и удовольствием оглядывались вокруг.

— Вот какое волшебство способны творить деньги и добрые сердца. Уверена, для мистера Лоренса не могло быть памятника благороднее колледжа, который он так щедро обеспечил, а такой дом, как этот, сохранит память о тетушке Марч, пока сам стоит, — ответила Мег, всегда готовая похвалить отсутствующих.

— Помнишь, когда-то мы верили в фей и придумывали, чего попросим, если нам позволят загадать три желания? Иногда мне кажется, что мои и вправду сбылись: деньги, известность и вдоволь любимой работы, — сказала Джо и по старой девичьей привычке небрежно взъерошила волосы, сцепив руки над головой.

— Мои тоже сбылись, а Эми наслаждается своими от всего сердца. Если бы здесь были дорогая мама, Джон и Бет, всё было бы совершенно, — добавила Мег, и голос её дрогнул: место мамы теперь пустовало.

Джо положила руку на руку сестры, и некоторое время обе молчали, глядя на приятную картину перед собой, где радостные мысли смешивались с печальными воспоминаниями.

И в самом деле казалось, будто здесь поработало волшебство. Тихий Пламфилд превратился в целый оживлённый маленький мир. Дом выглядел гостеприимнее прежнего: его заново выкрасили, пристроили новые крылья, привели в порядок газоны и сад. Теперь он дышал достатком, которого не было в те времена, когда повсюду носились шумные мальчишки, а супругам Бэр нелегко было сводить концы с концами. На холме, где прежде запускали воздушных змеев, стоял прекрасный колледж, построенный на щедрое наследство мистера Лоренса.

По дорожкам, некогда истоптанным детскими ногами, теперь ходили занятые студенты, и множество молодых мужчин и женщин пользовались всеми преимуществами, какие могли дать богатство, мудрость и доброжелательность.

Сразу за воротами Пламфилда среди деревьев уютно устроился хорошенький коричневый домик, очень похожий на прежнюю Голубятню, а на зелёном склоне к западу в солнечном свете сиял белоколонный особняк Лори. Когда быстро растущий город окружил старый дом, разрушил уютное гнёздышко Мег и даже осмелился поставить мыловаренный завод прямо под возмущённым носом мистера Лоренса, друзья переселились в Пламфилд — и тогда начались большие перемены.

Это были перемены счастливые. Утрата дорогих стариков смягчалась благом, оставленным ими после себя, и теперь маленькая община процветала. Мистер Бэр, ставший президентом колледжа, и мистер Марч, его капеллан, видели, как прекрасно осуществилась их давняя мечта. Сёстры поделили заботу о молодёжи между собой, и каждая взяла на себя то, что ей подходило больше всего.

Мег стала материнской подругой молодых женщин, Джо — доверенным лицом и защитницей всех юношей, а Эми — доброй покровительницей, которая деликатно облегчала путь нуждающимся студентам и так радушно принимала всех у себя, что её прекрасный дом недаром прозвали Парнасом: столько в нём было музыки, красоты и той культуры, которой жаждут молодые сердца и воображение.

Конечно, двенадцать первых мальчиков за эти годы разлетелись кто куда. Но все, кто был жив, помнили старый Пламфилд и возвращались сюда из самых дальних уголков земли — рассказать о своих приключениях, посмеяться над радостями прошлого и с новой храбростью встретить обязанности настоящего. Такие возвращения домой сохраняют сердце мягким, а руки готовыми помочь, потому что напоминают о молодых и счастливых днях.

Несколько слов расскажут, что стало с каждым из них, а потом мы перейдём к новой главе их жизни.

Франц жил у родственника-коммерсанта в Гамбурге; ему теперь было двадцать шесть, и дела шли хорошо. Эмиль стал самым весёлым моряком из всех, кто когда-либо ходил по синему океану. Дядя отправил его в долгое плавание, надеясь раз и навсегда отбить охоту к такой полной приключений жизни, но Эмиль вернулся в полном восторге. Стало ясно: море — его призвание. Немецкие родственники помогли ему получить хорошее место на своих судах, и молодой человек был счастлив.

Дэн всё ещё оставался странником. После геологических исследований в Южной Америке он попробовал разводить овец в Австралии, а теперь находился в Калифорнии и присматривался к рудникам. Нэт занимался музыкой в консерватории и готовился провести год или два в Германии, чтобы завершить образование. Том изучал медицину и изо всех сил старался её полюбить. Джек работал вместе с отцом и был твёрдо намерен разбогатеть. Долли учился в колледже вместе со Стаффи, а Нед читал право.

Бедный маленький Дик умер; умер и Билли. Никто не мог жалеть их за то, что жизнь закончилась, потому что при их тяжёлых душевных и телесных недугах она никогда не могла бы стать счастливой.

Роба и Тедди называли «Львом и Агнцем»: второй был необуздан, как царь зверей, а первый кроток, как самый смирный ягнёнок. Джо называла Роба «моей дочкой» и считала самым послушным из детей, хотя под его тихими манерами и нежной натурой скрывалось достаточно настоящего мужества. Зато в Теде она видела собственные юношеские недостатки, причуды, стремления и веселье, только воплощённые в новом облике.

С растрёпанными золотисто-рыжими волосами, длинными руками и ногами, громким голосом и вечной подвижностью Тед был заметной фигурой в Пламфилде. Иногда на него нападала хандра, и примерно раз в неделю он проваливался в Трясину Уныния, откуда его вытаскивали терпеливый Роб или мать, хорошо знавшая, когда оставить сына в покое, а когда встряхнуть.

Он был её гордостью и радостью, а заодно мучением: необыкновенно способный для своих лет и переполненный всевозможными зачатками талантов, он заставлял материнское воображение Джо без конца гадать, чем же станет этот замечательный мальчик.

Деми с отличием окончил колледж, и Мег мечтала, что он станет священником. В своём любящем воображении она уже видела первую проповедь своего серьёзного молодого пастора, а за ней — долгую, полезную и почётную жизнь. Но Джон, как она теперь называла сына, решительно отказался от богословской школы. Он заявил, что с него довольно книг, что ему нужно лучше узнать людей и мир, и немало огорчил мать решением попробовать журналистскую карьеру.

Это было ударом. Но Мег знала: молодой ум невозможно вести силой, а опыт — лучший учитель, поэтому позволила сыну следовать собственным склонностям, всё ещё надеясь когда-нибудь увидеть его за кафедрой. Тётушка Джо пришла в ярость, узнав, что в семье появится репортёр, и тут же прозвала племянника Дженкинсом. Литературные склонности Деми ей нравились, но официальных любопытных соглядатаев она имела причины терпеть не могла — как мы ещё увидим.

Сам Деми, однако, хорошо знал, чего хочет, и спокойно осуществлял свои планы, не обращая внимания ни на речи встревоженных мам, ни на шутки товарищей. Дядя Тедди поддерживал его и рисовал блестящее будущее, напоминая о Диккенсе и других знаменитостях, которые начинали репортёрами, а закончили известными писателями и газетчиками.

Все девушки тоже процветали. Дейзи оставалась такой же милой и домашней и была утешением и помощницей матери. Четырнадцатилетняя Джози превратилась в весьма необычную молодую особу, полную шалостей и причуд; последней из них стала страсть к театру, доставлявшая её спокойной матери и сестре столько же тревоги, сколько развлечения.

Бесс выросла высокой красивой девушкой и выглядела на несколько лет старше своего возраста. В ней сохранились грациозные манеры и тонкие вкусы прежней маленькой Принцессы; к тому же она унаследовала богатые дарования и отца, и матери, а любовь и деньги предоставили ей все средства для их развития.

Но гордостью всей общины стала некогда непослушная Нэн. Так нередко бывает с беспокойными, своевольными детьми: она превращалась в женщину, полную энергии и обещаний, которые внезапно расцветают, когда честолюбивый искатель находит дело, для которого действительно создан. Нэн начала изучать медицину в шестнадцать, а в двадцать уже уверенно продвигалась вперёд, потому что благодаря другим разумным женщинам двери колледжей и больниц теперь открывались и перед нею.

Она ни разу не отступила от решения, принятого ещё в детстве, когда шокировала Дейзи в старой иве словами: «Не хочу никакой семьи, чтобы вокруг неё хлопотать. У меня будет кабинет, бутылочки, ступки и всякие такие штуки, а я буду ездить по домам и лечить людей». Будущее, предсказанное маленькой девочкой, молодая женщина быстро воплощала в жизнь и находила в нём столько счастья, что ничто уже не могло отвлечь её от выбранного дела.

Несколько вполне достойных молодых джентльменов пытались заставить её изменить мнение и выбрать, как Дейзи, «миленький домик и семью, о которой можно заботиться». Но Нэн только смеялась и обращала поклонников в бегство, предлагая осмотреть язык, произносивший слова обожания, или с профессиональной серьёзностью щупая пульс на мужественной руке, протянутой ей с предложением сердца. Все отступили, кроме одного настойчивого юноши — такого преданного Трэддлса, что погасить его было невозможно.

Это был Том. Он оставался так же верен своей детской возлюбленной, как она — своим «ступкам», и однажды доказал эту верность способом, который очень её тронул. Ради неё одной он взялся изучать медицину, хотя никакой склонности к ней не имел и предпочёл бы торговое дело. Но Нэн была непреклонна, а Том упрямо продолжал учиться, горячо надеясь, что, начав практику, не погубит слишком многих ближних. Они оставались превосходными друзьями и очень забавляли товарищей превратностями этой весёлой любовной погони.

В тот самый день, когда Мег и Джо беседовали на веранде, оба направлялись к Пламфилду. Не вместе: Нэн одна бодро шагала по приятной дороге, обдумывая заинтересовавший её случай, а Том торопился позади, намереваясь «случайно» догнать её, как только они минуют городские окраины. Такой маленький трюк был частью их давней игры.

Нэн была красивой девушкой со свежим цветом лица, ясными глазами, быстрой улыбкой и той уверенной осанкой, которая часто появляется у молодых женщин, имеющих цель. Одета она была просто и разумно, шла легко и, казалось, вся дышала силой: широкие плечи расправлены, руки свободно двигаются, в каждом движении — упругость молодости и здоровья.

Немногие встречные оборачивались вслед, словно им было приятно видеть здоровую, счастливую девушку, шагающую в этот чудесный день за город. Краснолицый молодой человек, пыхтевший сзади без шляпы, так что каждый его тугой завиток подпрыгивал от нетерпения, очевидно, был с ними согласен.

Наконец ветер донёс негромкое:

— Эй!

Нэн остановилась и, с безуспешной попыткой изобразить удивление, приветливо сказала:

— О, это ты, Том?

— Похоже на то. Подумал, что сегодня ты, может быть, пойдёшь пешком, — и весёлое лицо Тома засияло от удовольствия.

— Ты это знал. Как горло? — спросила Нэн своим профессиональным тоном, всегда надёжно охлаждавшим чрезмерные восторги.

— Горло? А, да! Вспомнил. Совсем здорово. Действие твоего лекарства было поразительным. Больше никогда не назову гомеопатию чепухой.

— Чепухой на этот раз был ты, как и те нелекарственные шарики, которые я тебе дала. Если сахар или молоко способны столь замечательно вылечить дифтерию, непременно запишу. Ах, Том, Том, когда ты перестанешь разыгрывать людей?

— Ах, Нэн, Нэн, когда ты перестанешь брать надо мной верх?

Они засмеялись друг над другом совсем как в старые времена, которые всегда оживали, стоило им направиться к Пламфилду.

— Я понимал, что неделю тебя не увижу, если не придумаю предлог заглянуть в кабинет. Ты всё время отчаянно занята, и с тобой невозможно словом перемолвиться, — объяснил Том.

— Тебе тоже следовало бы быть занятым и забыть подобные глупости. Серьёзно, Том: если не начнёшь как следует слушать лекции, далеко не продвинешься, — сказала Нэн.

— С меня этих лекций и так более чем довольно, — ответил Том с отвращением. — После целого дня над трупами человеку нужно немного повеселиться. Я долго такого не выдерживаю, хотя некоторым, кажется, это ужасно нравится.

— Тогда почему не бросишь и не займёшься тем, что тебе больше подходит? Я всегда считала твой выбор глупостью, ты знаешь, — сказала Нэн, и в её внимательных глазах промелькнула тревога, когда она стала искать признаки болезни на лице красном, как спелое яблоко.

— Ты знаешь, почему я это выбрал, и знаешь, почему не брошу, даже если меня это убьёт. Может, я и не выгляжу хрупким, но у меня глубоко укоренившаяся болезнь сердца, и рано или поздно она сведёт меня в могилу. В мире есть только один врач, способный её вылечить, а она не желает.

В покорном смирении Тома было одновременно что-то смешное и трогательное: он говорил серьёзно и продолжал делать такие намёки, хотя ни малейшего поощрения не получал.

Нэн нахмурилась, но давно к этому привыкла и знала, как с ним обращаться.

— Она лечит тебя самым лучшим и единственно возможным способом, просто никогда ещё не было такого несговорчивого пациента. Ты ходил на бал, как я велела?

— Ходил.

— И посвятил себя хорошенькой мисс Уэст?

— Весь вечер с ней танцевал.

— Никакого воздействия на твой чувствительный орган?

— Ни малейшего. Один раз я зевнул ей в лицо, забыл угостить и облегчённо вздохнул, когда передал её маме.

— Повторяй дозу как можно чаще и записывай симптомы. Предсказываю: однажды сам попросишь ещё.

— Никогда! Уверен, моему организму это не подходит.

— Посмотрим. Выполнять назначения! — строго приказала Нэн.

— Да, доктор, — смиренно ответил Том.

Некоторое время они шли молча. Потом, словно предмет спора растворился в приятных воспоминаниях, которые вызывали знакомые места, Нэн неожиданно сказала:

— Как весело мы играли в том лесу! Помнишь, как ты свалился с большого орехового дерева и едва не переломал ключицы?

— Ещё бы! А как ты вымачивала меня в полыни, пока я не стал цвета красного дерева, а тётушка Джо плакала над испорченным сюртуком, — рассмеялся Том и в мгновение снова превратился в мальчишку.

— А как ты поджёг дом?

— А ты побежала спасать шляпную коробку?

— Ты теперь когда-нибудь говоришь «громовые черепахи»?

— А тебя кто-нибудь ещё зовёт «вертихвосткой»?

— Дейзи зовёт. Милая, я целую неделю её не видела.

— Сегодня утром встретил Деми. Он сказал, она ведёт хозяйство у матушки Бэр.

— Она всегда так делает, когда тётушка Джо попадает в свой водоворот. Дейзи — образцовая хозяйка. Тебе бы лучше поклониться ей, если уж не можешь заняться делом и подождать, пока повзрослеешь, прежде чем заводить любовь.

— Нэт разобьёт мне скрипку о голову, если я предложу что-нибудь подобное. Нет уж, спасибо. На моём сердце другое имя выгравировано так же неизгладимо, как синий якорь на руке. «Надежда» — мой девиз, «Не сдаваться» — твой. Посмотрим, кто продержится дольше.

— Вы, глупые мальчишки, воображаете, будто мы обязаны разбиться по парам, как в детстве. Ничего подобного. Как хорошо отсюда выглядит Парнас! — сказала Нэн, снова резко меняя тему.

— Дом великолепный, но старый Плам мне милее. Вот бы тётушка Марч удивилась, увидев все эти перемены! — ответил Том, и оба остановились у больших ворот, любуясь приятным пейзажем.

Внезапный вопль заставил их вздрогнуть. Длинный мальчишка с буйной жёлтой шевелюрой перемахнул через изгородь, словно кенгуру. За ним неслась стройная девочка, которая застряла в боярышнике и теперь сидела там, смеясь как ведьмочка. Хорошенькая малышка с тёмными кудрями, яркими глазами и необыкновенно выразительным лицом. Шляпа болталась за спиной, а юбка изрядно пострадала от ручьёв, через которые она перебиралась, деревьев, на которые лазила, и последнего прыжка, добавившего несколько прекрасных разрывов.

— Сними меня, Нэн, пожалуйста. Том, держи Теда! Он стащил мою книгу, и я её всё равно получу! — крикнула Джози со своего насеста, ничуть не смущённая появлением друзей.

Том немедленно схватил воришку, а Нэн сняла Джози с колючек и поставила на ноги без единого упрёка: сама бывшая сорванцом, она относилась к подобным вкусам снисходительно.

— Что случилось, дорогая? — спросила она, закалывая самую длинную прореху, пока Джози рассматривала царапины на руках.

— Я учила роль у ивы, а Тед тихонько подкрался и удочкой выбил книгу у меня из рук. Она упала в ручей, и пока я спускалась, он удрал. Ах ты негодяй, сейчас же отдай, или я тебе уши надеру! — в одном дыхании смеялась и бранилась Джози.

Вырвавшись от Тома, Тед принял сентиментальную позу и, нежно поглядывая на мокрую, оборванную девушку, с нарочитой томностью продекламировал знаменитую речь Клода Мельнотта. Это было неотразимо смешно. Закончил он словами: «Нравится тебе картина, любовь моя?» — и окончательно превратил себя в нелепое зрелище, завязав длинные ноги почти узлом и ужасно исказив лицо.

Аплодисменты с веранды положили конец представлению, и молодёжь направилась по аллее вместе, совсем как в старые времена, когда Том правил четвёркой, а Нэн была лучшей лошадкой в упряжке. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся и весёлые, они приветствовали дам и уселись на ступеньках отдохнуть. Тётушка Мег зашивала прорехи на платье дочери, Джо приглаживала гриву Льва и отняла книгу. Через минуту появилась Дейзи, чтобы встретить подругу, и все заговорили разом.

— К чаю будут маффины. Оставайтесь и ешьте. У Дейзи они никогда не подводят, — гостеприимно предложил Тед.

— Он знаток: в прошлый раз съел девять. Поэтому такой толстый, — добавила Джози, уничтожающе взглянув на кузена, тонкого как щепка.

— Мне нужно заглянуть к Люси Дав. У неё панариций, пора вскрывать. Чаю попью в колледже, — ответила Нэн, проверяя карман: не забыла ли футляр с инструментами.

— Спасибо, я тоже туда. У Тома Мерриуэзера гранулированные веки, обещал их обработать. Сэкономим плату доктору, а мне практика. Большими пальцами я пока неуклюж, — сказал Том, решив держаться рядом со своим идолом столько, сколько возможно.

— Тише! Дейзи не любит слушать, как вы, костоправы, рассуждаете о работе. Давайте лучше о маффинах, — сказал Тед и сладко улыбнулся в надежде на будущие кулинарные милости.

— Есть новости от Коммодора? — спросил Том.

— Он уже на пути домой, а Дэн надеется скоро приехать. Мне ужасно хочется снова собрать моих мальчиков и я просила всех странников приехать ко Дню благодарения, если не раньше, — ответила Джо, сияя при одной мысли об этом.

— Приедут все до единого, если смогут. Даже Джек рискнёт потерять доллар ради одного из наших старых весёлых обедов, — рассмеялся Том.

— Вон индюк откармливается к празднику. Я больше не гоняю его, а хорошо кормлю, и он «раздувается зримо», благослови Господь его голени! — сказал Тед, указывая на обречённую птицу, гордо разгуливавшую по соседнему полю.

— Если Нэт уезжает в конце месяца, надо устроить ему прощальное веселье. Наверное, наш милый старый Сверчок вернётся вторым Уле Буллем, — сказала Нэн подруге.

Щёки Дейзи чуть порозовели, а складки муслина на груди поднялись от быстрого вдоха, но она спокойно ответила:

— Дядя Лори говорит, у него настоящий талант, и после учёбы за границей он сможет хорошо зарабатывать здесь, даже если никогда не станет знаменитым.

— Молодые редко становятся именно теми, кем мы их представляем, поэтому ожидать чего-либо заранее почти бесполезно, — вздохнула Мег. — Если наши дети вырастут хорошими и полезными мужчинами и женщинами, мы должны быть довольны. Хотя, конечно, естественно желать им блеска и успеха.

— Они как мои цыплята — никогда не угадаешь. Вот тот красавец-петушок у меня самый глупый, а уродливый длинноногий — настоящий король двора, такой умный: кричит достаточно громко, чтобы разбудить Семь Спящих. А красавчик только хрипит и ужасный трус. Сейчас меня ещё будут дразнить, но погодите, пока я вырасту, тогда увидите! — Тед так походил на своего длинноногого любимца, что все засмеялись над скромным предсказанием.

— Я бы хотела, чтобы Дэн наконец где-нибудь осел. «Катящийся камень мхом не обрастает», а ему двадцать пять, и он всё ещё бродит по свету, ничем не связанный, кроме вот этого, — Мег кивнула в сторону сестры.

— Дэн в конце концов найдёт своё место, а опыт — лучший его учитель. Он всё ещё грубоват, но каждый раз, когда возвращается, я замечаю перемены к лучшему и никогда не теряю в него веры. Может, он не совершит ничего великого и не разбогатеет, но если из дикого мальчишки получится честный мужчина, мне этого довольно, — сказала Джо, всегда готовая защищать чёрную овцу своего стада.

— Вот так, мама, стой за Дэна! Он стоит дюжины Джеков и Недов, которые хвастаются деньгами и стараются изображать светских львов. Вот увидите: он ещё сделает что-нибудь такое, чем мы будем гордиться, и утрёт им нос, — добавил Тед, чья любовь к «Дэнни» теперь усиливалась мальчишеским восхищением смелым, полным приключений мужчиной.

— Надеюсь. Он как раз из тех, кто совершает безумные вещи и приходит к славе: взберётся на Маттерхорн, нырнёт головой в Ниагару или найдёт огромный самородок. Так он сеет свой дикий овёс, и, может быть, это лучше, чем делаем мы, — задумчиво сказал Том: с тех пор как стал студентом-медиком, он приобрёл немало опыта в подобном земледелии.

— Намного лучше! — решительно сказала Джо. — Я бы предпочла отправить моих мальчиков посмотреть мир таким способом, чем оставить их одних в городе, полном искушений, где им нечего делать, кроме как тратить время, деньги и здоровье, как бывает со многими. Дэну приходится самому пробивать дорогу, а это учит храбрости, терпению и самостоятельности. За него я тревожусь меньше, чем за Джорджа и Долли в колледже: эти двое готовы заботиться о себе не больше, чем младенцы.

— А Джон? Он мотается по городу газетчиком и пишет обо всём подряд — от проповедей до боксёрских матчей, — спросил Том, которому такая жизнь нравилась куда больше медицинских лекций и больничных палат.

— У Деми три защиты: хорошие принципы, развитой вкус и мудрая мать. С ним ничего дурного не случится, а эти впечатления пригодятся, когда он начнёт писать, а я уверена, что со временем начнёт, — сказала Джо своим пророческим тоном: ей очень хотелось, чтобы хоть некоторые из её гусей оказались лебедями.

— Помяни Дженкинса — и услышишь шелест его газеты! — крикнул Том, когда по аллее показался свежелицый кареглазый молодой человек, размахивавший газетой над головой.

— «Вечерний Сплетник»! Последний выпуск! Ужасное убийство! Банковский клерк сбежал! Взрыв порохового завода! Великая забастовка учеников латинской школы! — заревел Тед, отправляясь навстречу кузену изящной походкой молодого жирафа.

— Коммодор прибыл и, как только сможет освободиться, обрубит якорный канат и пустится по ветру, — объявил Деми, произведя «приятное смешение морских эпитафий», и улыбнулся собственной хорошей новости.

На минуту все заговорили одновременно. Газета переходила из рук в руки, чтобы каждый мог собственными глазами увидеть приятное известие: «Бренда» из Гамбурга благополучно вошла в порт.

— Завтра он уже вывалится к нам своей морской походкой с обычной коллекцией морских чудищ и живых баек. Я его видел: весёлый, пахнет смолой и загорел до цвета кофейного зерна. Плавание прошло хорошо; надеется стать вторым помощником, потому что прежний бедняга лежит со сломанной ногой, — добавил Деми.

«Вот бы мне довелось её вправлять», — профессионально подумала Нэн, машинально повернув кистью.

— Как Франц? — спросила Джо.

— Женится! Вот вам новость. Первый из стаи, тётушка, так что попрощайтесь с ним. Её зовут Людмилла Хильдегард Блюменталь: хорошая семья, достаток, хорошенькая и, конечно, ангел. Милый старина просит дядиного согласия, а потом осядет, станет счастливым и честным бюргером. Долгих лет ему!

— Я рада. Мне так нравится устраивать моих мальчиков с хорошими жёнами и милыми домиками. Если всё благополучно, буду считать, что за Франца больше можно не тревожиться, — сказала Джо и удовлетворённо сложила руки. Иногда она чувствовала себя растерянной наседкой, на попечении которой оказалась огромная смешанная стая цыплят и утят.

— И я так думаю, — вздохнул Том, украдкой взглянув на Нэн. — Вот что нужно мужчине, чтобы держаться прямо, и обязанность хороших девушек — выходить замуж как можно скорее. Правда, Деми?

— Если на всех хватит хороших мужчин. Женщин у нас больше, чем мужчин, особенно в Новой Англии. Может быть, именно этим и объясняется столь высокий уровень нашей культуры, — ответил Джон, наклонившийся над креслом матери и шёпотом рассказывавший ей о происшествиях дня.

— Это милосердное устройство мира, дорогие мои, — важно сказала Джо. — Чтобы каждого мужчину ввести в мир, провести через него и вывести, нужны три или четыре женщины. Вы дорого обходящиеся создания, мальчики. Хорошо, что матери, сёстры, жёны и дочери любят свою обязанность и так исправно её исполняют, иначе вы исчезли бы с лица земли.

При этом она взяла корзину, полную ужасно изношенных чулок: добрый профессор всё ещё беспощадно обходился с носками, и сыновья в этом отношении пошли в него.

— Раз так, «лишним женщинам» найдётся достаточно работы в заботе об этих беспомощных мужчинах и их семьях. Я с каждым днём вижу это яснее и очень рада и благодарна, что моя профессия позволит мне быть полезной, счастливой и независимой старой девой.

Нэн особенно подчеркнула последние слова. Том застонал, остальные рассмеялись.

— Я очень тобой горжусь, Нэн, и получаю от тебя настоящее глубокое удовлетворение. Надеюсь увидеть твой большой успех: миру нужны именно такие деятельные женщины. Иногда мне кажется, что я пропустила своё призвание и должна была остаться незамужней, но долг указывал мне сюда, и я не жалею, — сказала Джо, прижимая к груди огромный, особенно рваный синий носок.

— И я не жалею. Что бы я делал без моей драгоценной мамочки? — добавил Тед и обнял её так горячо, что оба на несколько секунд исчезли за газетой, которой он милосердно занимался.

— Мой дорогой мальчик, если бы ты хотя бы изредка мыл руки, нежные объятия не были бы так гибельны для моего воротника. Впрочем, ничего, мой драгоценный лохматик: лучше пятна от травы и грязь, чем совсем без объятий.

Джо выбралась из короткого затмения явно освежённой, хотя волосы сзади зацепились за пуговицы Теда, а воротник съехал на одно ухо.

Тут Джози, всё это время учившая роль в другом конце веранды, внезапно издала приглушённый вопль и так выразительно произнесла речь Джульетты в гробнице, что мальчики зааплодировали, Дейзи вздрогнула, а Нэн пробормотала:

— Слишком сильное возбуждение мозга для её возраста.

— Боюсь, тебе придётся смириться, Мег. Этот ребёнок родился актрисой. Мы никогда ничего не исполняли так хорошо, даже «Проклятие ведьмы», — сказала Джо и бросила к ногам разрумянившейся, тяжело дышавшей племянницы букет разноцветных носков, когда та изящно рухнула на дверной коврик.

— Это вроде наказания мне за мою собственную страсть к сцене в молодости. Теперь я понимаю, что чувствовала мама, когда я умоляла позволить мне стать актрисой. Я никогда не смогу согласиться — и всё же, наверное, снова придётся отказаться от собственных желаний, надежд и планов.

В голосе матери прозвучал упрёк. Деми поднял сестру, слегка встряхнул и строго приказал:

— Прекрати эти глупости на людях.

— Отпусти меня, Миньон, а не то покажу тебе Безумную Невесту с моим лучшим «ха-ха»! — крикнула Джози, сверкнув на него глазами как обиженный котёнок.

Когда её поставили на ноги, она сделала великолепный реверанс и театрально провозгласила: «Экипаж миссис Уоффингтон подан!» — после чего величественно спустилась со ступеней и скрылась за углом, таща за собой алый платок Дейзи, словно царскую мантию.

— Правда, она ужасно забавная? Я бы не выдержал в этом скучном месте, если бы не этот ребёнок. Если она когда-нибудь станет чинной и правильной, я сбегу, так что смотрите, не задушите её в бутоне, — сказал Тед, нахмурившись на Деми, который уже записывал на ступеньках стенографические заметки.

— Вы двое — настоящая упряжка, и чтобы вами править, нужна сильная рука. Но мне это даже нравится. Джози следовало быть моей дочерью, а Робу — твоим сыном, Мег. Тогда у тебя дома царил бы вечный мир, а у меня — сумасшедший дом. Теперь мне надо пойти сообщить новости Лори. Пойдём со мной, Мег, небольшая прогулка нам полезна.

Надев на голову соломенную шляпу Теда, Джо ушла с сестрой. Дейзи осталась присматривать за маффинами, Тед — мириться с Джози, а Том и Нэн отправились устроить своим пациентам очень неприятную четверть часа.