Глава 13. Новый год Нэта

— От Эмиля я пока и не жду писем, Нэт пишет регулярно, но где же Дэн? — говорила Джо однажды утром, перебирая почту. — Всего две-три открытки с тех пор, как уехал. Такой деятельный человек за это время уже мог бы скупить половину Канзаса.

Профессор Бэр, углубившийся в длинное письмо из Лейпцига, успокаивал жену:

— Ты же знаешь, Дэн не любит писать. Сделает дело и потом объявится сам. Месяцы и годы для него мало значат. Наверное, бродит где-нибудь по прерии и совсем потерял счёт времени.

— Но он обещал сообщать, как идут дела. Дэн держит слово, если может. У меня дурное предчувствие.

При звуке имени хозяина Дон подошёл к ней и посмотрел почти человеческими, тревожными глазами. Джо погладила пса.

Тед посмеялся над её страхами и объявил, что Дэн однажды явится с золотым прииском в одном кармане и целой прерией в другом. Роб предположил, что тот отправился в Монтану к индейцам, которых всегда любил больше фермерского хозяйства.

— Вот это ему подошло бы, — согласилась Джо. — Но он бы сообщил об изменении планов. Нет, мои пророческие кости говорят, что случилось что-то нехорошее.

— Если случилось, мы узнаем. Плохие вести всегда бегут быстро. Лучше послушай, как хорошо идёт дело у Нэта, — сказал профессор.

Он прочёл вслух восторженные страницы из Лейпцига: музыкальные и литературные вечера, великолепная опера, новые друзья, занятия у знаменитого Бергмана, надежды на быстрые успехи и бесконечная благодарность тем, кто открыл ему этот зачарованный мир.

— Вот это уже приятно, — оживилась Джо. — Перед отъездом я чувствовала в Нэте новую силу. Он был такой серьёзный, такой полный хороших планов.

Профессор улыбнулся мудрой улыбкой человека, помнящего собственную немецкую молодость.

— Посмотрим. Свой урок жизни он тоже получит, как получали все мы. Надеюсь только, не слишком тяжёлый.

Урок уже начался.

Свобода опьянила Нэта. В Лейпциге никто не знал прежнего бедного уличного скрипача. Здесь он появился как молодой музыкант с приличным гардеробом, деньгами в банке, знаменитым учителем и превосходными рекомендациями профессора Бэра и богатого мистера Лоренса. Он хорошо говорил по-немецки, держался скромно и обладал несомненным талантом. Поэтому двери домов, куда другие честолюбивые молодые люди годами пытались попасть, открылись перед ним сразу.

Это немного вскружило голову.

Сидя в роскошной опере, беседуя с дамами за кофе или танцуя с дочерью какого-нибудь профессора, Нэт иногда спрашивал себя, действительно ли он тот самый бездомный мальчишка, который когда-то стоял под дождём у ворот Пламфилда.

Сердце его оставалось добрым, намерения — честными, мечты — высокими. Но слабая сторона характера проявилась первой. Тщеславие увлекало, удовольствия кружили голову. Не желая сознательно обманывать, Нэт позволял новым знакомым считать его юношей из хорошей обеспеченной семьи. Он слишком охотно упоминал богатство Лори, положение профессора Бэра, процветающий колледж, где воспитывался, и знакомство со знаменитой писательницей Джо.

Деньги, отложенные на его расходы, казались огромной суммой. Лори сперва хотел дать больше, но профессор благоразумно настоял на умеренности: Нэт никогда не распоряжался деньгами и был слишком молод для полного кошелька в городе, полном развлечений.

Тем не менее в красивой квартире понемногу появлялись новые удобства. Музыку Нэт не бросал, уроков не пропускал, но часы, предназначенные для упорных упражнений, всё чаще отдавались театру, балам, пивным садам и клубам. Никаких серьёзных пороков за ним не было — только потерянное время и трата чужих денег. Но сам он начинал чувствовать, что цветущая дорога ведёт вниз, а не вверх.

— Ещё один месяц — и возьмусь за ум, — обещал он себе.

Месяц проходил, за ним другой. Летние удовольствия сменились зимними праздниками, а они стоили дороже. Нужно было отвечать на гостеприимство, покупать цветы, билеты, нанимать экипажи. Взяв Лори за образец, Нэт превратился в довольно ловкого светского молодого человека. Его любили: сквозь приобретённые манеры всё равно проступали искренность и доброта.

Среди знакомых была одна почтенная, но небогатая дама с музыкальной дочерью Минной. Матери очень хотелось выдать дочь за состоятельного человека. Туманные рассказы Нэта о своих связях и будущем очаровали фрау Шомбург; Минну же очаровали его скрипка, мягкие манеры и внимание.

Их тихая гостиная нравилась Нэту. После шумных вечеров там было почти по-домашнему. Материнская забота старой дамы грела, а голубые глаза хорошенькой Минны всегда радовались его приходу, грустили при расставании и сияли, когда он играл.

Нэт не видел опасности. Он сообщил матери, что помолвлен в Америке, и считал это достаточной защитой. Но материнское честолюбие и романтическое сердце девушки толковали его американскую непринуждённость совсем иначе.

Намёки на новую жизнь попадали и в длинные еженедельные письма. Дейзи радовалась его успехам, мальчики смеялись, что «старый Чирик» стал светским львом, а взрослые всё чаще говорили друг другу:

— Он идёт слишком быстро. Надо предупредить.

Лори советовал не вмешиваться:

— Пусть немного погуляет. Он слишком долго зависел от других и сдерживал себя. Денег у него недостаточно, чтобы далеко зайти, в долг он не полезет — слишком честен и робок. Это его первый вкус свободы. Перебесится и потом будет лучше работать. Я знаю.

Поэтому предупреждения были мягкими.

Дейзи иногда чувствовала укол ревности, читая о Миннах, Хильдегардах и Лоттхен, но ни о чём не спрашивала. Писала спокойно и ласково, а письма Нэта перечитывала до тех пор, пока бумага не изнашивалась на сгибах.

Пришли рождественские праздники. Нэт бросился в них с восторгом. Немецкое Рождество действительно было прекрасным, но за неделю развлечений пришлось заплатить дороже, чем он ожидал.

Расплата пришла в Новый год — сразу тремя ударами.

Утром, вооружившись дорогими цветами и конфетами, Нэт отправился благодарить фрау Шомбург и Минну за вышитые подтяжки и связанные носки, найденные среди подарков.

Мать приняла его любезно, но, когда Нэт спросил о дочери, прямо потребовала объяснить его намерения. До неё дошли слухи, и теперь молодой человек должен либо объявить себя женихом, либо перестать бывать в доме — ради покоя Минны.

Нэт оцепенел.

Только теперь он понял, что дружеская галантность была принята за серьёзное ухаживание. Оставалось одно — правда.

Он признался, что вовсе не богатый наследник, а бедный студент; что деньги ему даны на учёбу; что в Америке его ждёт Дейзи; и попросил прощения за легкомысленное поведение.

Фрау Шомбург не скрыла разочарования. Воздушные замки рухнули, и вместе с ними исчезла значительная часть её материнской нежности. Нэту досталась суровая выволочка. Искреннее раскаяние всё-таки смягчило женщину настолько, что она согласилась не устраивать сцену с Минной, если он немедленно исчезнет.

Для Нэта это было болезненно. Девушку он не любил, но понимал, что причинил ей боль из-за собственного тщеславия.

Второй удар настиг его позже. За праздничным столом он встретил знакомого, собиравшегося ехать в Америку и намеренного посетить Пламфилд. Весёлый Карлсен обещал передать приветы и, подмигнув, добавил, что непременно расскажет друзьям о предполагаемой помолвке Нэта с красавицей Минной.

Нэт пришёл в ужас. Все его хвастливые мелочи, светские похождения и расточительный сезон могли дойти до людей, чьего уважения он дорожил больше всего.

Он дал Карлсену такие запутанные указания, как найти профессора Бэра, что лишь чудо могло привести путешественника по правильному адресу.

Но праздник был испорчен. Нэт отказался от театра и позднего ужина, долго бродил по улицам, раздал мелочь нищим, купил двум детям золочёные пряники и в одиночестве выпил кружку пива за здоровье Дейзи и за то, чтобы новый год оказался лучше старого.

Третий удар ждал дома.

Счета.

Целая снежная буря счетов.

Нэт никогда не понимал настоящей цены денег и теперь с ужасом увидел итог. Чтобы расплатиться сразу, придётся отдать почти всё, что лежит у банкира, и остаться без средств на полгода — если не попросить ещё денег из дома.

Просить он скорее стал бы голодать.

На одно мгновение возникла другая мысль: карточный стол. Новые приятели много раз звали его играть. Возможно, удастся быстро выиграть нужную сумму.

Но Нэт обещал профессору Бэру не играть и понял, что не станет добавлять к длинному списку ошибок ещё одну.

В долг — нет. Просить — нет. Что же делать?

Он часами ходил по красивой комнате, мучаясь стыдом. И тут принесли почту.

Среди новых счетов лежал потёртый конверт с американской маркой.

Письмо из дома.

Каждый написал по строчке. Знакомые имена проходили перед глазами, и зрение становилось всё туманнее. Последними были слова: «Бог благословит моего мальчика. Матушка Бэр».

Нэт положил голову на руки и заплакал.

Слёзы, которых он стыдился, облегчили сердце.

— Как они любят меня и верят мне! Что было бы, если бы узнали, каким дураком я оказался? Я лучше снова стану играть на улицах, чем попрошу у них ещё денег.

Теперь путь стал ясен.

Он продаст всё, что можно продать. Откажется от дорогой квартиры. Вернётся к простой фрау Тетцель. Найдёт работу, как другие бедные студенты. Оставит шумных друзей и перестанет изображать бабочку.

Это было честно — и очень тяжело.

Нэт был чувствительным человеком. Ему мучительно важно было уважение окружающих; ещё мучительнее — стать предметом жалости или насмешки. Но врождённое отвращение к подлости и лжи не позволило ни скрыться за новым обманом, ни выпросить денег.

Он вспомнил, как много лет назад робость заставила его солгать в Пламфилде и как профессор Бэр тогда наказал самого себя, желая научить мальчика правдивости.

— Он больше не будет страдать из-за меня. Пусть я дурак, но не стану трусом. Завтра пойду к профессору Баумгартену и расскажу всё. Лучше встать перед заряженной пушкой, но сделать надо. Потом распродам вещи и заплачу долги. Лучше быть честным бедняком, чем галкой среди павлинов.

Он сдержал слово.

К облегчению Нэта, профессор Баумгартен выслушал историю без удивления: такое уже случалось со многими молодыми людьми. План одобрил и даже счёл испытание полезным. Помощь предложил, но Нэт отказался. Профессор обещал не рассказывать Бэру до тех пор, пока ученик сам не исправит ошибку.

Первую неделю нового года Нэт провёл, исполняя решение.

К собственному дню рождения он снова жил высоко под крышей у фрау Тетцель. От недавней роскоши остались лишь несколько подарков, которые никто не хотел покупать. Светские друзья быстро исчезли; только двое предложили кошельки и дружбу.

Нэт сидел у маленького огня, одинокий и подавленный, вспоминая, как ровно год назад в этот час танцевал с Дейзи в Пламфилде.

Раздался стук.

Вошла фрау Тетцель с подносом, на котором стояли вино и огромный пирог со свечами и разноцветными сладостями. За ней появилась фрейлейн Фогельштейн, почти скрытая цветущим розовым кустом.

— Дорогой герр Брук, примите наши поздравления! Пусть новый год расцветёт для вас так же прекрасно, как желают ваши сердечные друзья!

Нэт рассмеялся и растрогался одновременно. Он усадил обеих женщин за стол и поделился скромным пиром.

Но они принесли не только пирог и добрые слова.

У фрау Тетцель был знакомый музыкант, заболевший и вынужденный оставить место в оркестре небольшого театра. Он согласился передать работу Нэту.

Фрейлейн Фогельштейн, краснея и перебирая листья розы, предложила давать уроки английского в школе для девушек, где сама преподавала рисование. Жалованье было небольшое, зато постоянное.

Нэт с благодарностью принял оба предложения. На такую жизнь хватит. Учитель обещал дать и немного музыкальной работы.

Добрые соседки ушли сияющие, получив в награду за помощь по сердечному поцелую в каждую увядшую щёку.

Мир сразу стал светлее.

Надежда оказалась крепче вина. Добрые намерения раскрылись, как розы на подаренном кусте. Нэт взял скрипку, и маленькая комната наполнилась знакомыми мелодиями.

Музыка снова стала его лучшей утешительницей — и на этот раз он поклялся быть ей куда более верным слугой.