Глава 11. День благодарения Эмиля
«Бренда» неслась под всеми парусами, ловя крепнущий ветер, и на борту царило хорошее настроение: долгий рейс подходил к концу.
— Ещё четыре недели, миссис Харди, и мы дадим вам чашку такого чая, какого вы в жизни не пробовали, — сказал второй помощник Эмиль Хоффман, остановившись возле двух дам, сидевших в защищённом уголке палубы.
Жена капитана улыбнулась.
— Чаю я буду рада, а твёрдой земле — ещё больше.
Эмиля в семье капитана любили. Миссис Харди и её дочь Мэри были единственными пассажирками, и молодой моряк за месяцы плавания сделал всё, чтобы скрасить им однообразие жизни на судне.
— И я с удовольствием ступлю на берег, хотя к тому времени мне, наверное, придётся купить туфли величиной с китайскую джонку, — засмеялась Мэри, показывая почти истёртые ботинки. — Мы столько ходили с вами по палубе, что скоро я останусь босиком.
— Боюсь, в Китае не найдётся туфель достаточно маленьких, — ответил Эмиль с готовой морской галантностью, решив про себя первым делом найти ей самые красивые туфельки во всём порту.
Миссис Харди взглянула на красный закат.
— Если бы мистер Хоффман не заставлял тебя гулять каждый день, не знаю, что стало бы с твоим здоровьем. Молодым такая ленивая жизнь не полезна. А мне, старушке, вполне подходит — если море спокойно. Как думаете, не будет ли шторма?
Эмиль окинул привычным взглядом паруса, небо и воду.
— Всего лишь добрый ветерок, мэм. Как раз чтобы подогнать нас вперёд.
— Спойте, пожалуйста, — попросила Мэри. — В сумерки музыка особенно хороша. На берегу нам будет её не хватать.
За время плавания Эмиль не раз благословлял своё умение петь: оно оживляло долгие дни и делало вечерние часы самыми приятными. Он прислонился к борту неподалёку от Мэри и запел её любимую морскую песню о свежем ветре, белом парусе, корабле, режущем волну, и бесстрашной жизни моряка, чьим домом служит океан, а могилой может стать коралловое дно.
Последняя нота ещё не затихла, когда миссис Харди вдруг спросила:
— Что это?
Эмиль увидел тонкую струйку дыма, поднимавшуюся из люка, откуда дыма быть не должно.
На одно мгновение сердце остановилось.
Пожар.
Он тут же овладел собой.
— Там запрещено курить. Пойду разберусь, — сказал он спокойно.
Но едва скрылся из виду, выражение его лица изменилось. Он бросился вниз, невольно вспомнив только что спетые слова: «Если мы горим, чего доброго, и правда получу коралловую постель».
Через несколько минут Эмиль выбрался наверх, задыхаясь от дыма. Под загаром он был почти бел, но голос оставался ровным.
— Пожар в трюме, сэр.
Первым приказом капитана Харди было:
— Не пугать женщин.
Затем оба начали действовать.
Груз «Бренды» был легко воспламеняющимся. В трюм лили воду, люки закрывали, щели старались заглушить, но очень скоро стало ясно: судно обречено. Дым уже просачивался между досками, а усиливающийся ветер раздувал скрытый огонь. В разных местах появились языки пламени.
Миссис Харди и Мэри, узнав, что нужно быть готовыми покинуть корабль в любую минуту, держались мужественно. Спустили шлюпки. Женщин отправили первыми; пассажиров больше не было, поэтому паники удалось избежать. Одна за другой лодки отошли от горящего судна.
Лодка с миссис Харди и Мэри оставалась рядом: капитан намеревался покинуть корабль последним.
Эмиль оставался рядом с ним, пока капитан не приказал ему уходить. Молодой человек подчинился неохотно. И это спасло ему жизнь.
Он едва успел спуститься в шлюпку, качавшуюся далеко внизу, наполовину скрытую дымом, когда охваченная огнём мачта с грохотом рухнула. Удар сбил капитана за борт.
Шлюпка немедленно двинулась к нему. Эмиль прыгнул в море и вытащил капитана, который был ранен и без сознания.
Теперь командовать пришлось второму помощнику.
— Гребите изо всех сил! — приказал Эмиль. — В любую минуту может взорваться груз.
Лодки уже отошли на безопасное расстояние. Люди молча смотрели на страшное и прекрасное зрелище: посреди чёрного моря пылал одинокий корабль, окрашивая ночь багровым светом. В воде качались хрупкие лодки, полные бледных лиц. Все прощались с «Брендой», медленно уходившей к своей водяной могиле.
Но самого конца никто не увидел. Штормовой ветер быстро унёс шлюпки в разные стороны. Некоторые из тех, кто в ту ночь ещё видел друг друга, больше уже не встретились.
На рассвете лодка Эмиля оказалась одна.
Теперь опасность предстала во всей ясности. У них были вода и пища, взятые в страшной спешке, но в шлюпке находились тяжело раненный капитан, две женщины и семеро моряков. Запасов надолго не хватит. Буря за ночь унесла их далеко от пути судов. Оставалась надежда встретить корабль.
Все держались за эту надежду и часами всматривались в горизонт.
На Эмиля легла тяжёлая ответственность. Состояние капитана внушало страх. Его жена измучилась тревогой. Мэри смотрела на молодого моряка с такой полной верой в его способность спасти всех, что он не позволял себе показать ни сомнения, ни страха.
Поначалу команда подчинялась без споров. Но Эмиль хорошо понимал: если голод и отчаяние возьмут верх, люди могут превратиться в опасную толпу.
Первый день и первая ночь прошли сравнительно спокойно. На третий день надежда начала тускнеть.
Капитан бредил. Миссис Харди изнемогала. Мэри слабела от недостатка пищи, потому что половину своего сухаря отдавала матери, а водой смачивала пересохшие губы отца. Моряки перестали грести и сидели угрюмые. Одни обвиняли Эмиля в неправильном выборе пути, другие требовали увеличить пайки.
Он понимал, что человеческая сила почти беспомощна перед этим безжалостным небом и пустым морем. Но продолжал делать всё возможное.
Он рассказывал матросам истории, просил их держаться ради женщин и обещал вознаграждение тем, кто будет грести, пока хватит сил, чтобы вернуться ближе к вероятным морским путям. Над капитаном устроил навес из парусины и ухаживал за ним как сын. Утешал его жену. Мэри старался заставить забыть о голоде и жажде: пел все песни, какие знал, и рассказывал свои приключения на суше и море — причём непременно выбирал истории с благополучным концом.
Настал четвёртый день. Запасы почти кончились.
Эмиль предложил оставить остаток еды и воды больному и женщинам. Двое моряков восстали: они требовали свою долю. Тогда Эмиль первым отказался от собственного пайка. Несколько матросов последовали его примеру с тем спокойным героизмом, который нередко скрывается под грубой внешностью.
Мятежники устыдились.
Но ненадолго.
Ночью измученный Эмиль передал вахту самому надёжному матросу и позволил себе час сна. Двое недовольных добрались до припасов, украли последний хлеб, воду и бутылку бренди, которую берегли как лекарство и для улучшения солоноватой воды.
Обезумев от жажды, они жадно выпили спиртное. К утру один лежал без чувств и больше не очнулся. Второй сошёл с ума от алкоголя и, когда Эмиль попытался его удержать, бросился за борт и погиб.
Ужас этого происшествия окончательно сломил сопротивление остальных.
Шлюпка продолжала плыть с печальным грузом измученных тел и душ.
Вскоре судьба нанесла ещё один удар.
На горизонте появился парус.
Сначала все закричали от радости, замахали платками, одеждой, руками. Но корабль прошёл далеко. Он не заметил сигналов и не услышал отчаянных криков.
Когда белое пятно исчезло, Эмиль впервые почувствовал, что надежда почти оставила и его. Капитан, казалось, умирал. Женщины долго не выдержат. Сам Эмиль был истощён голодом и жаждой.
Ночью он сидел, закрыв лицо руками. В темноте слышались только слабый бред капитана, шёпот молитв миссис Харди и постоянный плеск воды о борт.
Этот час безмолвной муки состарил его сильнее, чем годы счастливой жизни.
Не собственные страдания пугали Эмиля. Его мучило бессилие. Он мало тревожился за моряков — они сами выбрали жизнь, где опасность была частью ремесла. Но капитана он любил. Миссис Харди была к нему добра. Мэри своей лёгкостью и теплом украсила долгие месяцы плавания. Если бы можно было отдать жизнь и спасти этих троих, он сделал бы это без колебания.
И тогда в темноте раздался тихий голос.
Мэри пела матери.
Голос был слабый, пересохшие губы едва слушались, но она запела старый гимн, знакомый Эмилю ещё по Пламфилду.
Воспоминания нахлынули мгновенно: дом, лица, знакомые голоса, разговор с тётей Джо на крыше.
И вдруг он вспомнил то, о чём она говорила тогда: алую нить долга, которую человек должен держать в руках, чтобы не потерять направление.
«Вот она, алая нить, — подумал Эмиль. — Не выпускай её. Держи курс прямо, старина. А если не войдёшь в гавань — иди ко дну со всеми поднятыми парусами».
Песня продолжалась. Эмиль на миг словно вернулся домой. Он представлял рукопожатия друзей и говорил себе:
«Даже если больше их не увижу, пусть им никогда не будет за меня стыдно».
Вдруг кто-то вскрикнул.
На лоб Эмиля упала крупная капля.
Дождь.
Спасительный дождь, которого они ждали мучительно долго.
Все подняли лица к небу, протянули руки, развернули одежду, чтобы собрать воду. Капли быстро превратились в ливень. Он охлаждал жар капитана, утолял страшную жажду и возвращал силы умирающим от истощения людям.
Дождь шёл всю ночь. Шлюпка оживала, словно увядшее растение под небесной росой.
На рассвете облака разошлись.
Эмиль поднялся и посмотрел на горизонт.
На розовом небе белели паруса.
Корабль был так близко, что можно было различить флажок на мачте и тёмные фигурки людей на палубе.
Из шлюпки вырвался общий крик. Мужчины размахивали шляпами и платками, женщины протягивали руки к белому судну, которое казалось ангелом спасения.
На этот раз их увидели.
Ответные сигналы подтвердили: помощь идёт.
Миссис Харди и Мэри бросились к Эмилю, плача и благословляя его. Позднее он говорил, что это был самый гордый миг его жизни. Мэри, державшаяся все дни с удивительным мужеством, наконец сломилась и почти без чувств повисла у него на руках. Миссис Харди склонилась над мужем, который, почувствовав оживление вокруг, пробормотал приказ, словно снова стоял на палубе своей погибшей «Бренды».
Вскоре все оказались на борту «Урании», шедшей домой.
Эмиль сначала убедился, что капитан и женщины окружены заботой, устроил своих моряков среди новой команды и рассказал историю гибели судна. Только после этого вспомнил о себе.
Запах супа, который несли в каюту дамам, внезапно напомнил ему, что он почти умирает от голода. Эмиль пошатнулся.
Его тут же подхватили, накормили, переодели, согрели и уложили.
Перед тем как врач вышел из каюты, Эмиль хрипло спросил:
— Какой сегодня день? Я совсем потерял счёт.
— День благодарения, дружище! — весело ответил врач. — Если сумеешь есть, устроим тебе настоящий новоанглийский обед.
Но Эмиль был слишком слаб даже для этого.
Он только лежал неподвижно и благодарил — искреннее, чем когда-либо прежде, — за бесценный дар жизни, который ощущался особенно сладким потому, что в страшном испытании он не уклонился от своего долга.