Глава VIIЭмми в юдоли слез и испытаний

— Этот мальчик — настоящий циклоп, не правда ли? говорила Эмми, глядя вслед Лори, вихрем пронесшагося на верховой лошади мимо дома Марчей.

— Как ты смеешь говорить это? разве ты не видишь, что у него оба глаза целы? Да еще какие хорошенькие глаза! вскричала Джо, всегда готовая постоять за своего друга.

— Никто и не хулит его глаз. Не понимаю, отчего ты так взбеленилась. Я хотела только сказать, что он отлично ездит верхом.

— Бог ты мой! ведь эта дурочка хотела сказать центавр, да вместо того назвала Лори циклопом! вскричала Длю, покатившись со смеху.

— Что же тут смешного? lapsus linguae[2] вот и все, щегольнула Эмми, думая уничтожить Джо своею ученостью. Как бы мне хотелось иметь хотя частицу тех денег, которые тратит Лори на эту лошадь, прибавила она про себя, но довольно громко.

— На что они тебе? мягко спросила Мегги, между тем как Джо хохотала над своеобразною латынью Эмми.

— Мне страх, как нужны деньги! я ужасно много задолжала, а мои карманные деньги я еще не скоро получу.

— Задолжала? ты Эмми? что это значит? и Мегги тревожно взглянула на сестру.

— Да; я должна по меньшей мере дюжину лимонных цукат и не могу отдать их, пока не получу денег, потому что мама запретила мне забирать в лавке в долг.

— Как же ты так много задолжала? Разве у вас теперь в моде цукаты? Ведь недавно были резиновые мячики. Говоря это, Мегги с трудом удерживалась от улыбки, которая была бы совершенно неуместной, потому что Эмми говорила очень серьёзно.

— Да, теперь у нас все едят цукаты, а кто не ест, тот, значит, скуп. Мы все сосём их теперь во время классов и обмениваемся ими на карандаши, ни бисерные колечки, на бумажные куклы, на всякую всячину. Чтобы доказать дружбу, надо угостить лимонными цукатами, а чтобы доказать ненависть, надо есть их перед носом врага и не предлагать ему ни кусочка. Представь же себе только, что я еще никого не угощала. Но я обязана сделать это. Это долг чести.

— Сколько же тебе нужно денег, чтоб восстановить твою честь? спросила Мегги, вынимая свое портмоне.

— Одного квартера хватит с избытком, отвечала Эмми, и даже еще останется, чтобы угостить и тебя.

— Вот тебе деньги; но, смотри, будь рассчетлива, их немного.

— Душка, Мегги! как я тебе обязана! Ты представь себе только, что я не съела еще ни одного кусочка на этой неделе! Мне уже совестно было брать, когда мне предлагали.

На следующий день Эмми пришла в школу, немного опоздав, но все-таки не могла удержаться, чтоб не похвастаться своим запасом цукат. Она развернула сверток отсыревшей серой бумаги и выложила ломтики на показ, а потом снова завернула их и засунула в отдаленный угол своего пюпитра. В классе прогесся слух, что Эмми Марч принесла целую груду лакомств и задаст после урока угощение своим друзьям. В виду этого ее начали осаждать любезностями, так что она не знала даже, как и отделаться от них. Китти Браун заблаговременно пригласила ее к себе на угощение цукатами; Мери Кингсли приставала, предлагая носить ее часы впредь до востребования, а Дженни Сноу, острившая перед тем самым оскорбительным образом над бесцукатным положением Эмми, прикусила свой ядовитый язычок и даже вызвалась помочь ей сделать трудные арифметические задачи. Но Эмми не забыла колких замечаний мисс Сноу насчет «некоторых особ, которые, несмотря на свой приплюснутый нос, всегда чуют, где пахнет лимонами и всегда сами напрашиваются на угощение», и потому поспешила разрушить надежды «этой язвительной девчонки». Эмми отправила к ней телеграмму такого содержания: «не прикидывайтесь пожалуста такой услужливой: вы не получите ни одного кусочка».

Случилось так, что в то самое утро школу посетило одно высокопоставленное лицо. К великой зависти мисс Сноу, географические карты Эмми, очень красиво раскрашенные, удостоились при этом случае громких похвал, и Эмми, преисполненная гордости, сделалась похожа на ученую паву.

Но увы! гордость всегда бывает наказана; мстительная Дженни Сноу сумела нанести решительный удар своему врагу. Едва только высокий посетитель, истощив весь запас похвал, вышел из комнаты, как Дженни подошла к учителю, мистеру Девису, и под предлогом, что ей нужно спросить его о чем-то, шепнула ему, что у Эмми Марч спрятан в пюпитре целый пакет лимонных цукат.

Здесь нужно пояснить, что мистер Девис считал почему-то лимоны запретным плодом и дал торжественную клятву подвергнуть публичному наказанию всякую ученицу, у которой найдется это лакомство. Жизнь этого многоиспытанного человека проходила в постоянной борьбе с воспитанницами. Он зачастую устроивал фейерверки, бросая в печку конфискованные книги и газеты; он пытался уничтожить частную почту, запрещал давать разные прозвища и рисовать каррикатуры, словом, употреблял все меры, чтобы приучить к дисциплине полсотни шаловливых девочек, но похвальные усилия его оставались почти без всякого результата. Как ни несносны бывают мальчики, но с девочками справляться еще труднее, в особенности нервному джентльмену, с деспотическими наклонностями и с таким же призванием к педагогии, как у знаменитого «д-ра Блимбера» в романе Диккенса. Мистер Девис знал кое-что из латинского и греческого языков, имел кое-какие понятия об алгебре и других науках, и потому считался образцовым учителем; что же касается до нравственного его влияния на учениц и уменья обращаться с ними, то об этом в пансионе, где он учил, никто не заботился. Донос на Эмми был сделан в самую несчастную минуту; мистер Девис был как-то особенно не в духе и Дженни Сноу очень хорошо заметила это. Он выпил в то утро слишком крепкого кофе; к тому же дул восточный ветер, обыкновенно усиливавший его ревматизм, и вдобавок ему казалось, что ученицы недовольно почтительны с ним. Девочки по просту говорили в такие дни, что «Девис зол, как чорт».

При слове «цукаты» он вспыхнул, как порох; желтое лицо его побагровело и он с такой силой стукнул кулаком по столу, что Дженни поспешила убраться на свое место.

«Милостивые государыни», начал он, «прошу вашего внимания».

При этом торжественном восклицании, наполнявшее класс жужжанье мгновенно смолкло и пятьдесят пар черных, голубых, серых и карих глаз подобострастно устремились на гневное лицо педагога.

— Мисс Марч, начал он. пожалуйте сюда. Эмми поднялась с места, стараясь сохранять наружное спокойствие, но сердце ее стучало от страха, потому что на совести ее лежали тяжелым бременем засахаренные лимоны.

— Захватите с собою цукаты из вашего пюпитра, послышалось неожиданное приказание, приковавшее Эмми к полу.

— Не бери всех, шепнула ее соседка, отличавшаяся предусмотрительностью.

Эмми торопливо вытряхнула из свертка с полдюжины ломтиков, а остальные подала мистеру Девису, с тайной надеждой, что от их чудного аромата смягчится даже его суровое сердце. Но, к довершению несчастья, мистер Девис терпеть не мог лимонного запаха и неприятное ощущение еще более раздражило его.

— Все ли здесь? спросил он.

— Почти все, пробормотала Эмми.

— Подайте остальное.

Эмми, бросив отчаянный взгляд на свою соседку, исполнила и это приказание.

— Вы совершенно уверены, что там не осталось более ничего?

— Ничего, не осталось, сэр.

— Хорошо, теперь берите по два ломтя и бросайте эту мерзость за окно.

Единодушный вздох — почти стон, послышался на всех скамьях, когда девочки потеряли последнюю надежду спасти хотя часть любимого лакомства. Эмми, раскрасневшись от стыда и досады, двенадцать раз переходила от стола к окну и в ту минуту, когда она выпустила из рук последнюю осужденную пару ломтиков, которая показалась ей особенно сочной и вкусной, с улицы раздался радостный крик, переполнивший чашу огорчения: крик этот показывал, что угощение досталось их заклятым врагам, уличным мальчишкам. Это было уже слишком! Девочки устремили на неумолимого Девиса негодующий взгляд и одна из них, страстная охотница до цукат, даже разрыдалась. Но наказание еще не кончилось. Когда Эмми, совершив последнее путешествие от стола к окну, возвратилась на свое место, мистер Девис, после зловещего «гм!», внушительно сказал:

— Милостивые государыни! вы помните, конечно, что я говорил вам неделю тому назад. Я не могу допустить, чтоб меня ослушивались. Я никогда не отступаю от моего слова. Мисс Марч, протяните вашу руку.

Эмми вздрогнула и-спрятала за спину обе руки. Она обратила на учителя умоляющий взгляд, который был красноречивее всяких слов, и так как она была любицею Девиса, то, быть может, сердце его и смягчилось бы и он отступил бы на этот раз от своего слова. Но на беду Эмми одна из девочек выразила свое негодование громким ропотом, который окончательно рассердил старого учителя. В ответ на немую просьбу Эмми он грубо закричал.

— Протяните вашу руку, мисс Марч!

Эмми была слишком горда, чтобы плакать и просить пощады; она стиснула зубы, с вызывающим жестом откинула голову назад и, не моргнув, выдержала несколько звонких ударов линейкой по маленькой ладони. Все это было делом одной минуты и нельзя сказать, чтобы удары были сильны; но для Эмми это было все равно; она знала только, что ее ударили, в первый раз в жизни ударили; в глазах ее выразилась такая глубокая обида, как еслиб ей дали пощечину.

— Встаньте теперь у доски и стойте там до окончания класса, скомандовал мистер Девис, решившийся выдержать строгость до конца.

Это было уже слишком! Эмми не знала, куда спрятаться от устремленных на нее глаз, а тут ее выставляли еще на позорище перед всем классом! У нее подкашивались ноги; слезы душили ее, но горькое чувство обиды и мысль о торжестве Дженни Сноу придали ей тверд ють. Заняв позорное место, она обернулась лицом к камину, чтоб никто не видел её, и стояла такая неподвижная и бледная, что девочки не могли учиться, видя перед собою эту маленькую фигуру, исполненную немого отчаяния.

Самолюбивая и гордая Эмми никогда не забыла стыда, который она испытала в эту четверть часа. Что другим девочкам показалось бы, может быть, самым обыкновенным случаем, то для Эмми было тяжелым уроком, потому что в продолжение всей своей двенадцатилетней жизни она не слыхала, у себя дома, ни одного бранного слова и ей никто не наносил еще такой обиды, какую нанес старый учитель. Мысль, что скажут дома, не давала ей покоя и заставляла ее забывать, и горевшую от ударов руку, и горькое чувство оскорбления.

Пятнадцать минут показались ей целым часом, наконец, раздался звонок и пытка Эмми кончилась.

— Теперь вы можете уйти, мисс Марч, сказал мистер Девис, который сам был заметно смущен. Он долго потом не мог забыть укоризненного взгляда, который бросила на него, уходя, его обиженная фаворитка. Она ни с кем не простилась и прямо прошла в переднюю, где торопливо собрала свои вещи, чтоб уйти из школы «навсегда», как она решила про себя в порыве негодования.

Придя домой в сильном волнении, Эмми рассказала о случившемся. Сестры вполне разделили ее чувства и целый вечер толковали о «низком поступке» Девиса. Миссис Марч молчала, но казалась расстроенной и с нежностью утешала дочь. Мегги смачивала пострадавшую руку глицерином и слезами; Бетси сознавалась, что даже ее возлюбленные котята не могут утешить после такой обиды; Джо, пылая гневом, кричала, что Девиса надо немедленно посадить в тюрьму, а старая Анна с таким ожесточением толкла сухари для пуддинга, как будто в ступе лежал сам «негодяй» Девис.

Патетический уход Эмми был замечен только ее ближайшими соседками; но что не ускользнуло от внимания проницательных девочек, так это то, что мистер Девис сделался необыкновенно кроток и как-то особенно рассеян. Перед окончанием классов в школу пришла Джо — и, с мрачным видом, вручила этому джентльмену записку от своей матери, а потом, собрав оставшиеся пожитки Эмми, вышла в переднюю и тщательно отерла ноги о половик, как бы желая отряхнуть с них школьную пыль.

— Ты не будешь более ходить в школу, но ты должна учиться понемногу каждый день, вместе с Бетси, говорила в тот вечер миссис Марч своей дочери. Я вообще не одобряю телесных наказаний. Мне не нравится также и метод преподавания мистера Девиса, да и от подруг твоих ты вряд ли могла научиться чему-нибудь хорошему. Но прежде чем поместить тебя куда-нибудь в другое место, я должна посоветоваться с твоим отцом.

— Как я рада, мама, что не буду больше ходить в эту школу! Я желала бы, чтобы всех девочек разобрали оттуда и чтоб этот злой Девис должен был совсем закрыть ее. Не могу вспомнить без сожаления об этих чудесных цукатах! со вздохом прибавила она.

— А я так совсем не жалею о том, что их у тебя отняли, строго заметила миссис Марч, к великому огорчению Эмми, рассчитывавшей на полное участие к ее горю.

— Неужели ты рада мама, что меня осрамили перед всем классом? вскричала Эмми.

— Этому я, конечно, не рада; я не прибегла бы к таким крутым мерам; но, признаюсь, я не уверена в том, что на тебя лучше подействовали бы мягкие меры. Ты начинаешь уже слишком много думать о себе, душа моя; пора исправиться от этого. Ты — добрая девочка и у тебя много хороших качеств, но ты не должна стараться выставлять их, потому что хвастовство все портит. Будь поскромнее, если хочешь, чтобы другие тебя ценили.

— Да, я знаю один такой пример, вмешался Лори, игравший в шахматы с Джо. Я знавал одну девочку, у которой была замечательная способность к музыке. Но она и не подозревала этого; ей и в голову не приходило, какие хорошенькие штучки она импровизировала, когда думала, что ее никто не слушает, и еслиб кто-нибудь сказал ей об этом, то она приняла бы это за насмешку.

— Как бы мне хотелось познакомиться с этой девочкой, может быть она помогла бы мне, ведь я такая бестолковая! сказала Бетси, внимательно слушавшая речь Лори.

— Да она и без того во всем вам помогает, ответил Лори с таким плутовским взглядом, что Бетси поняла его намек — и, вспыхнув от неожиданного комплимента, уткнула в подушку дивана свое закрасневшееся лицо.

Джо позволила Лори выиграть партию за то, что он сумел оценить ее дорогую Бетси; но сама стыдливая девочка после этого, ни за что, не хотела ни играть, ни петь, так что вечер прошел бы без музыки, еслиб Лори не вызвался заменить Бетси. Он пел с большим увлечением — и казался, в этот вечер, в особенно хорошем расположении духа, хотя в доме Марчей он вообще бывал весел. Когда он ушел, то Эмми, которая все время была задумчива, как будто ее занимала какая-то мысль, спросила у миссис Марч:

— Мама, как ты находишь, Лори совершенство или нет?

— Он получил отличное воспитание и при этом он очень даровитый мальчик; из него выйдет замечательный человек, если его не избалуют, отвечала миссис Марч.

— А он не занят собою? продолжала допрашивать Эмми.

— Нисколько, потому-то он так мил, и потому-то все его так и любят, что он совсем не думает о себе. Талант и хорошие качества всегда заметны, и чем меньше их выставляют, тем больше они ценятся.

— Хвастаться своими талантами — это все равно, что надевать на себя зараз все свои шляпки, платья и ленты, чтоб показать, как у нас много нарядов, пояснила Джо и нравоучение заключилось смехом.