Глава IVЖитейские заботы

— Как скучно! опять будни, опять за работу, со вздохом сказала Мегги, проснувшись на следующее утро. К великому ее сожалению, праздники прошли и, после недели, проведенной в удовольствиях, ее обыденные занятия, которых она никогда не любила, показались ей еще скучнее.

— Мне хотелось бы, чтоб каждый день было Рождество или новый год, откликнулись Джо.

— Положим, что тогда не было бы и в половину так весело, как теперь; но все же, что может быть приятнее, как получать букеты, ездить на вечера, ужинать, возвращаться домой в карете, а в остальное время читать и делать, что вздумается! Я всегда завидую девушкам, которые ведут такую жизнь. Да, хорошо бы пожить в роскоши! заключила Мегги, выбирая из двух поношенных платьев наименее ветхое.

— А так как мы этого не можем делать, то уж лучше покориться и приняться повеселее за наше дело, вот как наша мама. Уж чего, кажется, хуже, как возиться с тётей Марч, а все же, я думаю, что когда я привыкну терпеливо переносить ее причуды, то они перестанут раздражать меня и со временем я буду относиться к ним совершенно равнодушно.

Ободрив себя таким образом, Джо повеселела; но лицо Мегги не прояснялось. Ей казалось, что ее обязанности, состоявшие в ученьи четырех избалованных ребятишек, горше всяких других.

В этот день она не чувствовала даже охоты принарядиться, надеть свою голубую бархатку и причесаться к лицу.

— Не стоит, проворчала она, захлопнув ящик комода. Ведь меня никто не увидит, кроме этих противных козявок. Я вечно буду биться, как рыба об лед, и желать того, что мне недоступно; на мою долю выпадут только какие-нибудь крохи удовольствия. Пройдут года и я состареюсь, сделаюсь безобразной и угрюмой; а все от того, что я бедна и не могу веселиться и рядиться, как другие девушки моих лет. Это ужасно!

Мегги сошла вниз, негодуя на несправедливость судьбы, и была не совсем приятной собеседницей своих сестер за завтраком. Впрочем, все они были как-то не в духе и казались раздражительнее обыкновенного.

У Бетси болела голова, и она лежала на диване, забавляясь, с кошкой и тремя котятами; Эмми была мрачна, потому что не приготовила своих уроков и не могла найти своих калош. Джо неоднократно принималась насвистывать, чтобы как-нибудь нарушить несносную тишину. Служанка Анна была в брюзгливом настроении, потому что не успела выспаться, а миссис Марч спешила окончить письмо, которое надо было поскорее отправить.

— Я не видывала такой несносной семьи, как наша, вскричала Джо, которой удалось уже в то утро пролить чернила, порвать снурки своих ботинок и сесть на свою шляпку.

— И самая несносная в этой семье — ты сама, отозвалась Эмми, смывая слезами неверно подведенную сумму под задачей, которую она писала на доске.

— Бетси, если ты не запрешь в чулан твоих противных кошек, то я их утоплю, с сердцем вскричала Мегги, стараясь стряхнуть котят, которые карабкались к ней на спину.

Джо хохотала; Мегги бранилась; Бетси старалась умилостивить ее, а Эмми чуть не плакала от того, что никак не могла припомнить, сколько раз девять содержится в двенадцати.

— Дети, дети, потише! Я должна послать это письмо с утренней почтой, а вы так шумите, что я не могу его кончить, вскричала миссис Марч, зачеркивая уже третью фразу в своем письме.

В комнате на минуту воцарилась тишина, прерванная появлением Анны, которая, впорхнув в комнату, поставила на стол две горячие булки. По заведенному обычаю булки эти каждое утро являлись на столе и девочки называли их «муфтами», потому что в холодные утра они согревали ими руки. Анна никогда не забывала приготовлять горячие булки к завтраку, как бы ни была занята и в каком бы дурном расположении духа ни находилась. Она знала, что ее бедным девочкам предстоит дальнее путешествие по холоду и что до трех часов у них ни крохи не будет во рту.

— Прощай, Бетси; няньчься со своими котятами и постарайся, чтоб у тебя прошла головная боль. Прощай, мама; мы вели себя за завтраком по свински, но за то возвратимся сущими ангелами, сказала Джо.

Мегги и Джо ушли, сознаваясь в душе, что странники пускаются в путь не совсем так, как бы следовало. Они несколько раз оборачивались, потому что мать их, по обыкновению, стояла у окна и делала им прощальные знаки рукой.

Ее материнская улыбка, казалось, придавала им силы на весь день и, как бы ни было дурно их настроение, эта улыбка производила на них такое же отрадное впечатление, как теплый луч солнца.

— Мы заслуживаем, чтоб мама погрозила нам кулаком, вместо того, чтоб посылать нам поцелуи. Таких мерзких девчонок, как мы, вряд ли и сыщешь, сказала Джо, мучившаяся угрызениями совести и бодро шагавшая по грязи, не обращая внимания на резкий ветер, дувший ей в лицо.

— Пожалуйста, не употребляй таких грубых выражений, воркнула Мегги, кутая лицо свое в густой вуаль.

— Я люблю слова выразительные, отвечала Джо, придерживая свою шляпу, которая чуть не сорвалась у нее с головы.

— Называй себя, как хочешь, но что до меня, то я не позволю, чтоб меня обзывали бранными словами.

— Ты испорченная девочка; ты все мечтаешь о богатстве. Ты оттого и не в духе сегодня, что тебе хотелось бы лениться, а не работать. Вот подожди: я когда-нибудь разбогатею, тогда у тебя все будет: и кареты, и мороженое, и ботинки на высоких каблуках, и букеты, и рыжие кавалеры, с которыми ты тогда всласть натанцуешься.

— Ну, можно ли городить такой вздор? вскричала Мегги, однако засмеялась, и мало по малу развеселилась.

— Благодари судьбу, что она наградила тебя болтушкой-сестрой. Что если бы и я повесила нос, как ты? что из этого вышло бы хорошего? Полно же хмуриться; давай лучше смеяться, и в виде ободрения Джо ударила сестру по плечу. Но вскоре девушки простились и разошлись в разные стороны. Каждая несла свою горячую булку и каждая давала себе слово не падать духом, несмотря на дурную погоду, на утомительный труд и на неудовлетворенные желания молодости.

После того, как мистер Марч лишился своего состояния, выручая из беды одного из своих друзей, две старшие девочки попросили позволения работать, чтоб не быть в тягость отцу и матери. Родители согласились, будучи уверены, что чем раньше дети их привыкнут к труду и сделаются самостоятельными, тем лучше для них. Обе девушки принялись за дело с удивительным рвением. Маргарита нашла себе место приходящей учительницы и, несмотря на маленькое жалованье, считала себя в первое время совершенно богатой.

Как она сама сознавалась, она любила роскошь; бедность огорчала ее больше всего. Впрочем, Маргарите тяжелее было переносить лишения, чем другим сестрам, так как она помнила то время, когда семейство ее жило в великолепном доме, в котором всегда было шумно и весело.

Нужно отдать справедливость Мегги, она делала над собой усилия, чтоб свыкнуться с своим положением и не завидовать богатым, но мудрено ли, что молодой девушке хотелось пользоваться всем тем, чем пользовались другие. Старшие дочери семейства Кинг, у которого она была гувернанткой, были постоянно у нее на глазах, и ей зачастую приходилось видеть роскошные бальные наряды и букеты, слышать веселую болтовню о балах, театрах, концертах, и убеждаться в том, что другие имеют возможность тратить деньги на пустяки, между тем, как она и вся ее семья принуждены были отказывать себе в необходимом.

Бедная Мегги редко жаловалась, но, при виде несправедливости судьбы, она ожесточалась иногда против всего на свете. Она еще не сознавала, как щедра была к ней природа, дав ей такие блага, которые одни только и делают людей счастливыми.

Джо также имела свои трудовые деньги. Она понравилась своей тетушке, миссис Марч, болезненной женщине, нуждавшейся в расторопной девушке, которая ухаживала бы за ней. Эта пожилая особа, будучи бездетною, изъявляла даже желание взять к себе на воспитание одну из своих племянниц, когда дела отца их растроились, и была очень оскорблена его отказом. Друзья Марчей говорили, что они лишили себя этим всех шансов на получение доли в наследстве богатой старухи, но непрактические люди эти отвечали:

— Мы не расстанемся с нашими дочерьми ни за какие богатства в мире. Мы будем жить вместе и поддерживать друг друга нашею взаимною любовью.

Старая лэди долго дулась на своих родственников, но, встретив однажды Джо у общих знакомых, она так пленилась ее оригинальностью, что предложила ей у себя место компаньонки и чтицы. Зная капризный характер старухи, Джо не слишком обрадовалась этому предложению; но так как ей не представлялось ничего лучшего, то она решилась взять это место и, сверх всякого ожидания, сумела ужиться с своей раздражительной тетушкой. Между ними, правда, бывали стычки, и Джо не раз объявляла дома, что она не может долее выносить капризов тетки; но старуха всякий раз первая протягивала руку примирения и так убедительно просила племянницу возвратиться к ней, что у той не хватало духа отказать, тем более, что она даже полюбила брюзгливую тетю Марч.

Но главной приманкой в ее доме была для Джо огромная библиотека, в которую никто не заглядывал, кроме нее, со времени смерти ее дяди. Джо очень живо помнила этого доброго старого джентльмена, который строил ей дороги и мосты из огромных лексиконов; рассказывал et интересные истории о картинках, которые она рассматривала в его латинских книгах, покупал et карты и пряники.

Мрачная, пыльная комната, с бюстами, смотревшими с высоких книжных шкафов, с покойными креслами и глобусами, а главное, с бесчисленным множеством книг, которые уносили Джо в новый незнакомый ей мир, — комната эта казалась ей лучшим уголком в целом свете.

Как только тетушка Марч ложилась отдыхать или к net приезжали гости, так Джо тотчас же убегала в библиотеку и, усевшись с ногами в большое кресло, всецело погружалась в поэзию, романы, историю, путешествия и пр.

Но так как счастье никогда не бывает продолжительным, то и блаженству Джо наступал конец. Часто чтение прерывалось на самом интересном месте, резким криком: «Джозифин! Джозифин!» и Джо должна была покидать свой рай, чтобы разматывать нитки, мыть пуделя или читать по целым часам «Опыты» Бельшама.

Джо мечтала сделать со временем нечто необыкновенное, но что именно, — в этом она и сама еще не отдавала себе отчета. Она предоставляла времени решись этот вопрос, а пока ее главная печаль была в том, что она не могла читать, бегать и кататься на коньках столько, сколько бы ей хотелось.

Вспыльчивость, резкость и живость характера очень часто навлекали на Джо маленькие неприятности, хотя чаще комического, чем драматического свойства.

Пребывание у тетушки Марч было для Джо хоро64

шей школой, потому что, стараясь применяться к нраву этой старой лэди, она выработывала свой собственный характер, а мысль, что она трудится, чтобы не быть в тягость другим, подкрепляла ее в этом трудном деле и помогала чувствовать себя счастливой, несмотря на беспрестанные «Джозифин».

Третья сестра, Бетси, отличалась необыкновенной добротой, кротостью и застенчивостью. Ее пытались посылать в школу, но это было для нее такой пыткой, что, наконец, решено было оставить её дома и отец стал учить её сам. Когда он отправился на войну, а миссис Марч посвятила все свое время занятиям в обществе вспоможения солдатам, Бетси продолжала учиться сама, как умела, и вместе с тем помогала Анне во всех ее хлопотах по хозяйству: убирала комнаты, мыла посуду, бегала в лавочку, не ожидая за это никакой награды, кроме ласки и любви. Эта маленькая трудолюбивая пчелка не знала скуки, хотя и проводила все утро одна, с своими котятами, куклами и хозяйством.

У нее было шесть кукол, которых она будила и одевала каждое утро; между ними не было ни одной целой и красивой: все они достались Бетси по наследству от старших сестер, преимущественно от Эмми, которая не любила ничего старого и некрасивого, между тем как Бетси за то собственно и любила так нежно своих кукол, что они были уродцами. Она устроила для них лазарет, никогда не бранила и не била их, и даже самым безобразным из них не оказывала пренебрежения. У Джо также была когда-то кукла, от которой, вследствие бурно проведенной жизни, остался один остов, валявшийся между старым хламом до тех пор, пока Бетси не пристроила его в свой лазарет. У этой несчастной куклы была проломлена голова и оторваны руки и ноги. Чтобы скрыть эти недостатки, Бетси прикрыла ей голову маленьким чепчиком, завернула её в одеяло и отвела для бедной убогой лучшую постель своего приюта. Ее нежные попечения об этой кукле могли бы всякого тронуть и рассмешить: она приносила ей цветы, читала ей, брала её гулять, закутывала в свое пальто, баюкала. «Спи спокойно, моя бедная крошка», говорила она, прощаясь с нею вечером.

Но и у Бетси были свои горести; и она тоже иногда «хныкала», как выражалась Джо. Главное горе ее состояло в том, что она не могла брать уроков музыки и иметь хорошее фортепиано. Она так страстно любила музыку, так терпеливо упражнялась на дребезжащих клавикордах, что вполне заслуживала, чтоб ее заветная мечта как-нибудь осуществилась. Но никто не видал, как она вытирала слезы с пожелтевших клавиш, которые совсем отказывались служить. Кстати природа одарила Бетси и приятным голосом; она пела за работой как жаворонок. Она никогда не ломалась, когда домашние просили её что-нибудь сыграть, и каждый день говорила себе в утешение: «уж когда-нибудь да я выучусь музыке.»

Каждому случается встречать таких кротких и добрых созданий, как Бетси, которые совершенно забывают себя для других, и делают это с таким веселым видом, что никто и не подозревает приносимых ими жертв до тех пор, пока маленький сверчок не умолкнет, пока любящее, светлое созданье не исчезнет навсегда, оставив после себя безмолвие и пустоту.

Если бы кто-нибудь спросил Эмми, что составляет несчастие ее жизни, то она, не задумываясь, ответила бы: «мой нос.» Когда она была маленькой, то Джо уронила ее нечаянно в ящик с угольями, и Эмми уверяла, что падение это навсегда погубило ее нос. Он не был, впрочем, ни велик, ни красен, а был только несколько широк, и как ни давила его Эмми, а не могла придать ему аристократической формы. Впрочем недостатка этого никто не замечал, кроме самой Эмми, но, по мере того, как нос ее развивался в свойственной ему форме, ей все более и более хотелось иметь греческий нос, и, в свое утешение, она испещряла поля своих тетрадей античными носами.

Домашние звали Эмми «маленьким Рафаэлем», так как у нее был замечательный талант к рисованию, и самым любимым занятием ее было украшать свои тетради и книги фантастическими арабесками. Атлас ее был покрыт ее собственными чертежами географичессих карт, и из тетрадей ее очень некстати выпадали иногда преуморительные каррикатуры. Что же касается ученья, то Эмми справлялась с своими уроками как попало, и избегала выговоров только потому, что вела себя примерно хорошо.

Она была любимицей своих подруг; ее веселый характер, кокетливые и грациозные манеры всем нравились; талантами ее все восхищались. Кроме рисованья, к которому она имела очевидную способность, она умела играть на фортепиано двенадцать различных штучек, вязала крючком и читала по французски, коверкая не более двух слов на три. Ее манеру говорить на распев подруги ее считали «образцом изящества.» Все так хвалили и баловали Эмми, что она легко могла бы испортиться; но было одно обстоятельство, мешавшее развитию ее тщеславия и гордости: это то, что она должна была носить старые платья своеў кузины. На ее несчастье, у тетки ее не было ни малейшего вкуса и Эмми, к ее великому отчаянию, приходилось носить красные шляпки и платья, отличавшиеся полной безвкусицей. Хотя все это было еще совершенно ново и, будучи перешито, ловко сидело на ней, но артистический глаз ее во всем находил какие-нибудь недостатки. В особенности чувствовала она себя несчастной, когда ей приходилось надевать в школу одно противное красное платье, с желтыми крапинами.

— Хорошо еще, что мама не закладывает мне складок на подоле, когда бывает недовольна мной, — со слезами говорила она Мегги. — Ты не можешь себе представить, как это безобразно. Мама Мэри Паркс всегда так наказывает ее, и случается, что платье Мэри не доходит даже до колен. Какой она кажется тогда неуклюжей! срам смотреть! Как подумаю я об этой деградации, так мирюсь даже с моим плоским носом и красным платьем, с противными желтыми горошинами.

Поверенной и ментором Эмми была Мегги, между тем как фавориткой Джо была Бетси.

Уже давно известно, что крайности сходятся. Робкая Бетси решалась высказывать свои заветные мысли одной Джо, и, в свою очередь, имела такое влияние на свою неблаговоспитанную, беспорядочную сестру, какого не имел никто другой.

Мегги и Джо были в то же время очень дружны и между собою. Они взяли под свое покровительство, каждая, по меньшой сестре, и разыгрывали в отношении к ним роль маменек. Таким образом, в силу материнского инстинкта, говорившего в маленьких женщинах, сестры заменили, в их сердцах, места отставленных кукол.

— Расскажите что-цибудь веселенькое: я так скучала сегодня, сказала Мегги, когда сестры собрались вечером в своей гостиной.

— Еслиб вы видели сегодня мои проделки у тетушки, то наверное хохотали бы до упаду. Сейчас я расскажу вам все по порядку, вызвалась Джо, очень любившая рассказывать о своих похождениях. — Читала я ей опять этого бесконечного Бельшама и, по обыкновению, читала таким усыпительным тоном; что тетушка скоро задремала. Тогда я взяла другую книгу и не отрывалась от нее, пока тетушка не проснулась. Когда она проснулась, я опять принялась за Бельшама, но, немного погодя, не выдержала и громко зевнула. Тетушка, уже опять начинавшая кивать, вздрогнула и увидев, что у меня рот открыт на пол-аршина, спросила, не хочу ли я проглотить книгу. Я отвечала ей, что от души желала бы покончить как-нибудь с этой книгой. — Но я сказала это вежливо, право, вежливо. — Тетушка прочла мне длинную проповедь и велела мне сидеть смирно и размышлять о моих грехах, пока она на минутку забудется. Но я знаю, какова бывает эта «минутка», а поэтому, как только она заклевала, я опять вытащила из кармана «Векфильдского священника» и начала читать, поглядывая одним глазом на тетушку. Но в том месте, где все падают в воду, я совсем забыла о тетушке и громко расхохоталась. Она проснулась; но когда она выспится, то бывает добрая. Пожелав узнать то суетное сочинение, которое я предпочитаю мудрому Бельшаму, она велела мне читать ей вслух мою книгу. Я старалась читать, как можно выразительнее, и очень хороша видела, что ей нравится; но она не созналась в этом, а велела мне только начать с начала, потому будто бы, что она ничего не понимает. Я старалась сделать Примрозов как можно более интересными; но вдруг мне захотелось подразнить тётю; Я остановилась на самом занимательном месте и говорю ей невинным голоском: «не надоело ли вам? Не довольно ли, тётя? Лучше я перестану». Она должно-быть смекнула шутку, потому что пристально посмотрела на меня и сердито сказала: «дочитайте главу, мисс, да прошу без дерзостей».

— Ну, а потом созналась она, что ей понравивилось? спросила Мегги.

— Что ты, как можно! Но только когда я забегала потом за перчатками, которые забыла у нее, то застала ее за «Векфильдским священником», и она была так погружена в чтение, что даже не слыхала, как я хохотала и танцовала в-передней, на радостях, что приходят хорошие времена. Каквесело могла бы жить эта тетушка, если бы захотела! Право, я не завидую более богатым; я вижу, чтоони не умеют быть счастливыми, заключила Джо.

— Ну теперь и я расскажу вам кое-что, начала. Мегги. — Мой рассказ будет не так забавен, как твой, Джо, но в нем есть кой-что, о чем я много размышляла, возвращаясь домой. Сегодня, когда я пришла к Кингам, то нашла их всех в сильном волнении, и одна из девочек сказала мне, что ее старший брат сделал что-то ужасное, за что их папа выгнал его из дома. Я слышала как мистер Кинг бранился, голос его раздавался до всему дому, а миссис Кинг плакала, Граф и Эллен отворачивались, когда проходили мимо меня; должно: быть, они не хотели, чтоб я видела их заплаканные глаза. Само собою разумеется, что я ни о чем не расспрашивала, но мне было очень жаль их. Я порадовалась в ту минуту, что у нас нет сумасбродных братьев, которые срамили бы наше семейство.

— А мне кажется, что ужаснее всего осрамиться в школе, сказала Эмми, покачав головой с видом человека, говорящего по опыту: — вот так, например, как осрамилась сегодня Сюзи Перкинс. Нужно вам сказать, что я заметила сегодня у нее на пальце такое прелестное колечко, что я невольно позавидовала ей. Но, послушайте, что дотом случилось: во время классов Сюзи нарисовала, на грифельной доске, каррикатуру Нашего учителя, мистера Девиса, с огромным горбатым носом и подписала под ней фразу, которую он только-что перед тем сказал: «молодые леди, мои глаза всюду следят за вами». Она показала нам эту каррикатуру и мы все засмеялись. Но в эту самую минуту мистер Девис взглянул на нас и грозно велел Сюзи показать ему ее доску. Сюзи была совсем палиризована от страха, и, в самом деле, что бы вы думали, сделал с ней мистер Девис, когда она подошла к нему? — Он схватил ее за ухо! г — да, за ухо! Представьте себе, какой ужас! Потом он вывел её на. средину комната и велел стоять там ровно полчаса, держа доску на виду.

— Что же девочки? смеялись, глядя на эту картину? полюбопытствовала Джо, очень любившая всякие истории.

— Смеяться! — ни одна. Мы притихли, как мыши, а Сюзи так плакала, что у нее распухли глаза. Не завидовала я ей в ту минуту. Целый миллион корналиновых колечек не утешил бы меня после такого афронта.

Последнюю фразу Эмми произнесла очень эффектно и взялась за шитье с таким видом, как будто и в самом деле кто-нибудь покушался нанести ей афронт.

— Ну, теперь моя очередь, начала Бетси, поправив корзинку, которую Джо опрокинула в разгаре беседы. Сегодня утром я ходила в лавку за устрицами и встретила там мистера Лоренца. Но он не видал меня, потому что я стояла за бочкой, а он разговаривал с лавочником, мистером Кьютером. При мне вошла в лавку какая-то бедная женщина, с ведром и шваброй, и спросила мистера Кьютера, не нужно ли вымыть у него полы. Она хотела получить за это немного рыбы, потому что ей не из чего было приготовить обед для своих детей, и она нигде не находила себе работы. Но мистер Кьютер куда-то торопился и грубо ответил женщине, что у него не нужно мыть полов. А она, бедняжка, должно-быть, была очень голодна, или детей своих жалела, потому что у нее навернулись слезы, когда мистер Кьютер отказал ей, но когда она повернулась, чтобы уйти, мистер Лоренц остановил ее и подал ей огромную рыбу, которую сам вытащил из бочки крючком своей трости. Женщина начала было благодарить его, но он напомнил, что её ждут дети и велел нести поскорее рыбу домой. Вот добрый человек! не правда ли? Женщина сказала, уходя, что для него приготовлено на небе теплое местечко.

Выслушав рассказ Бетси, девочки пристали к своей матери, прося и её тоже рассказать что-нибудь, и миссис Марч, с минуту подумав, начала:

— Я кроила сегодня синие куртки для солдат и все думала о вашем отце и о том, как мы были бы несчастны, еслибы потеряли его. Печальные мысли не выходили у меня из головы, пока не вошел какой-то старичек, с запиской в руках. Я пригласила его сесть, потому что он показался мне жалким, усталым и озабоченным.

— Нет ли у вас сыновей в армии? спросила я его, взглянув на записку и видя, что она адресована не ко мне. «Да, сударыня, у меня было четыре сына; но двое из них убита, третий в плену, а четвертый лежит в лазарете, в Вашингтоне. Я еду теперь к нему». Все это старик сказал ровным и спокойным голосом. — Много же принесли вы жертв отечеству, сэр! сказала я, чувствуя уже не сострадание, а уважение к нему. — «Сколько должен был принести, не более», отвечал он. «Я и сам поступил бы на службу, еслиб не старость». Он сказал это так искренно и просто, и, казалось, с такою радостью готов был отдать отечеству все, что у него было, что мне стало совестно самой себя. Мне пришлось расстаться только с мужем, и уже я считаю себя несчастной, между тем как этот старик, без малейшего ропота, расстался с четырьмя сыновьями. При мне все мои дочери, а у него остался всего один сын, да и того, быть может, он едет хоронить. Я поняла, как я счастлива, сравнительно с другими, гораздо более достойными, чем я. Старичек простился со мной и я предложила ему на дорогу немного денег et белья, от души поблагодарив его за данный мне урок.

— Расскажи, мама, еще что-нибудь в этом роде; я очень люблю размышлять потом о твоих рассказах, сказала Джо, после минутного молчания.

Миссис Марч улыбнулась. Она уже столько лет занимала рассказами свою маленькую аудиторию, что знала ее вкусы и потому; не задумываясь, начала:

— Жили были четыре девочки. Они всегда были сыты и одеты; пользовались многими удобствами и удовольствиями; имели добрых друзей и родных, которые очень любили их; однако, при всем том девочки эти были недовольны своим положением.

Слушательницы лукаво переглянулись и прилежно уткнулись в свое рукоделье.

— Но они искренно желали быть добрыми, продолжала миссис Марч, и не раз принимали самые похвальные решения, которые однако не всегда выполняли. Они беспрестанно говорили себе: «ах, еслиб у нас было это! ах, еслиб у нас было то!» забывая, что они уже имели многое и во многом удовлетворяли свои желания. Однажды они спросили одну старушку, что надо делать для того, чтобы хорошо и весело жилось на свете. Она отвечала им: «когда вы будете, недовольны, то посмотрите вокруг себя, и вы увидите, что у многих нет и того, что вы имеете, хотя вы совсем не лучше и не достойнее других, и будьте благодарны за то, что вам дано».

При этих словах Джо быстро взглянула на мать, как бы намереваясь что-то сказать, но, видя, что рассказ еще не кончен, промолчала.

— Девочки решились последовать совету старушки и вскоре убедились, что она была права. Одна из них узнала, что стыд и горе не минуют и богатых людей; другая созналась, что она, при всей своей бедности, благодаря своей молодости, здоровью и веселому характеру, гораздо счастливее одной капризной и болезненной пожилой дамы, которая не умела пользоваться своим богатством; третья убедилась, что, как ни неприятно самой ходить в лавку за провизией к обеду, но еще неприятнее ходить из дома, в дом и просить работы, чтоб не остаться совсем без обеда; а четвертая — что никакие колечки, как бы они ни были прелестны, не спасают от заслуженного наказания. Девочки поняли, что они не в праве жаловаться и должны дорожить тем, что им дано, так как они и. того могли бы не иметь. Я полагаю, что им никогда не пришлось раскаяться в том, что они послушались совета старушки.

— Нехорошо, мама, обращать против нас наши собственные рассказы и читать нам проповеди, вместо того, чтоб рассказать что-нибудь забавное, сказала Мегги, шутя.

— А я люблю эти проповеди; бывало папа говорил нам такие, задумчиво произнесла Бетси, поправляя иголки в швейной подушке Джо.