Глава XXIIГоризонт проясняется

Последующие недели шли, как солнечное сияние после грозы. Больные быстро выздоравливали и мистер Марч начал поговаривать о своем возвращении домой к новому году. Скоро Бетси могла целый день лежать на диване в классной и забавлялась то своими возлюбленными кошками, то шитьем на кукол, хотя последнее подвигалось с прискорбной медленностью. Ее некогда деятельные руки и ноги были теперь еще так слабы и так вялы, что Джо каждый день носила её по дому на своих крепких, руках, как маленького ребенка. С своей стороны Мегги с радостью коптила и жгла свои холеные ручки, приготовляя разные тонкие кушанья „для милочки“, а Эмми, послушная внушениям своего кольца, ознаменовала свое возвращение домой, раздачей из своих маленьких сокровищ, всего того, что она могла навязать своим сестрам.

Так как Рождество приближалось, в доме начали заводиться обычные тайны, и Джо часто озадачивала свою семью предложением совершенно невозможных, или невероятно-великолепных затей в честь этого, необычайно-радостного в настоящем году, праздника. Фантазия Лори оказалась не менее неудержима: он тоже готов был соорудить костры, фейерверки, триумфальные арки и т. д., еслибы предоставить ему свободу действия. После многих споров и стычек, непрактическая чета, признав себя разбитой на всех пунктах, ретировалась с длинными лицами, что, впрочем, показалось остальным не совсем искренним, так как вскоре послышались взрывы дружного хохота мнимо-побежденных. Необыкновенно теплая погода, наступившая перед самыми праздниками, подарила публику великолепнейшим рождественским днем. Анна „чувствовала всеми косточками, что праздник будет необыкновенно удачный“, и зарекомендовала себя настоящей пророчицей, так как, в самом деле, все обстоятельства счастливо сложились к торжественному дню. Началось с того, что было получено известие от мистера Марча, что он скоро приедет; затем Бетси чувствовала себя особенно хорошо в это утро; её закутали в мягкое, пунцовое одеяло, подарок матери — и с торжеством поднесли к окну, для того, чтобы она могла полюбоваться приношением Джо и Лори: „неукротимые“ постарались на славу, чтобы оправдать свое прозвище: они, подобно эльфам, проработали всю ночь и устроили комический сюрприз. В саду стояла стройная снежная дева, увенчанная остролистником, в одной руке она держала корзинку с цветами и плодами, в другой — большой сверток нот; на ее ледяном плече сидел пестрый арлекин, а из уст ее струилась полоса красной бумаги, с рождественской песней:

Песнь Юнгфрау.

Привет тебе, малютке нашей! Живи, не ведая забот! И пусть здоровья полной чашей Тебе день праздника несёт! Вот пчелке нашей: фрукты — кушать, Для носа — Флоры ей дары Здесь ноты — музыку ей слушать И арлекин ей для игры. А тут портрет, с Жанетты снятый, Его Рафаэль наш второй, Усердьем искренним объятый Старался сделать как живой. Прими кусок сей ленты красной, Кушак парадный для Кис-кис И торт — изделье Мег прекрасной, Полу-Монблан и полу-рис. Меня из снежных глыбь сложили Джо с Лори забавлять тебя, И Деве-Гор в уста вложили Все поздравления за себя.

Как смеялась Бетси, увидя все это! как проворно бегал Лори взад и вперед, принося все подарки, и какие уморительные речи говорила Джо, преподнося их!

— Я дотого полна счастья, что еслибы еще папа был здесь, то у меня бы не нашлось места ни для одной лишней капельки, сказала Бетси, вздыхая даже от удовольствия, пока Джо относила ее в классную, чтоб она отдохнула там от волнения и освежилась одною из тех чудесных виноградных кистей, которые поднесла ей „Юнгфрау“.

— И я также! отвечала ей Джо, похлопывая по карману, в котором покоилась давно-желанные „Ундина“ и „Синтрам“.

— А я и подавно! отозвалась Эмми, рассматривая гравюру „Мадонны с младенцем“, которую мать подарила ей в хорошенькой рамке.

— Конечно, и я тоже! закричала Мегги, оправляя серебристые складки своего первого шелкового платья, так как мистер Лоренц настоял на этом подарке.

— А мне-то как же не быть счастливой, сказала миссис Марч с благодарностью, перенося взор с письма мужа на улыбающееся личико Бетси, и проводя рукой по брошке, состоящей из медальона с седыми золотыми, каштановыми и темно-русыыи волосами, которою девочки только-что закололи ее воротничек.

В этом будничном мире время от времени случаются чудесные вещи, точно в сказках, и это не малое утешение. Как раз через полчаса, после того как было заявлено всеми, что остается место разве только еще для одной капельки счастья, эта последняя благодатная капля упала им, как говорится, с неба. Лори отворил дверь гостиной и тихохонько просунул туда свою голову. Появление его подействовало так же, как если бы он проделал какое-нибудь антраша или издал воинственный крик индейцев; лицо его выражало такое подавленное волнение, а голос звучал такой предательской радостью, когда он сказал странным, задыхающимся голосом: „вот еще Рождественский подарок для семейства Марч“, что все вскочили разом.

Прежде чем слова эти замерли, он скрылся куда-то и на его месте появился высокий мужчина, окутанный до самых глаз и поддерживаемый другим тоже высоким мужчиной, который силился сказать что-то, но не мог ничего выговорить. Конечно, произошло всеобщее смятение и на несколько минут, повидимому, все потеряли головы, произошли самые странные вещи и никто не произнес ни слова. Мистер Марч исчез, в объятиях жены и трех пар детских рук; Джо чуть-чуть не осрамилась, едва не упав в обморок, так что Лори пришлось отпаивать ее водой, в кладовой, куда она убежала; Мистер Врук поцеловал Мегги, — совершенно нечаянно, как он объяснил несколько бессвязно потом, а Эмми, преисполненная достоинства Эмми, полетела через табурет, и не думая подниматься на ноги обнимала и обливала слезами сапоги отца, самым трогательным образом. Миссис Марч опомнилась первая и протянула руку, с увещанием: „тише! подумайте о Бетси!“

Но было уже поздно; дверь классной распахнулась, красное одеяльце показалось на пороге — (радость придала силы ее слабым ногам) и Бетси бросилась прямо в объятия отца. Все равно, что бы ни случилось потом, но тут сердца всех переполнились, и вся горечь прошедшего унеслась, оставив только прелесть настоящего. Хотя оно было и не поэтично, но веселый хохот возвратил всех к действительности, когда увидили, что Анна стояла за дверью, рыдая и: д жирной индейкой, которую она забыла высадить из печки, убегая в-попыхах из кухни. Когда смех утих, миссис Марч принялась благодарить мистера Брука за его дружеские заботы об ее муже, причем мистер Брук внезапно вспомнил, что мистеру Марчу требуется отдых и захватив Лори, поспешил удалиться. Тогда обоих больных пригласили отдохнуть, что они и исполнили, усаживаясь вдвоем в большом кресле и принимаясь деятельно разговаривать.

Мистер Марч рассказал, как ему хотелось сделать им сюрприз и как, когда настала хорошая погода, доктор позволил ему воспользоваться этим; потом говорил о том, до чего заботлив был Брук и какой он вообще превосходный молодой человек. Тут мистер Марч остановился на минутку, и, взглянув на Мегги, усиленно разгребавшую угли в камине, посмотрел на жену, с вопросительным движением бровей, — вы можете проставить себе каким, — на что миссис Марч ласково кивнула головой и спросила, очень торопливо, не желает ли он чего-нибудь скушать.

Джо видела все это и поняла взгляд; она нахмурившись отправилась за вином и супом, и, хлопнув дверью: проворчала себе под нос,, я ненавижу превосходных молодых людей с карими глазами!»

Никогда не бывало такого веселого рождественского обеда, какой был у них в этот день. Индейка оказалась просто царским кушаньем, когда Анна подала ее нафаршированною и разукрашенною разными снадобьями. Плом-пуддинг просто таял во рту, а желе было такое, что Эмми накинулась nà него, как муха на банку с медом. Все вышло отлично, «просто на диво» как выразилась Анна, потому что — «я уж так была взволнована, матушка, что просто каким-то чудом не зажарила пуддинга, место индейки, не нафарширокала индейку изюмом, и не положила ее вариться в салфетке заместо него!»

Мистер Лоренц с внуком обедали у них, также как и мистер Брук, на которого Джо бросала мрачные взгляды, к бесконечному удовольствию Лори. У верхнего конца стола стояли рядом два кресла, в которых сидели Бетси и ее отец, скромно довольствуясь, на общем пиру, цыпленком и несколькими фруктами. Все провозглашали тосты, рассказывали целые истории и пели, чтобы тряхнуть стариной, как говорят старики, и вообще очень веселились. Предполагалась даже прогулка в санях, но девочки не захотели оставить отца, так что гости ушли рано, и когда стемнело, счастливое семейство собралось вокруг огня.

— Ровно год тому назад мы ныли о скучном Рождестве, которого ожидали. Помните? спросила Джо, прерывая короткую паузу, которая последовала за длинным разговором об различных предметах.

— В общем — приятны! год! сказала Мегги, улыбаясь на огонь, и мысленно поздравляя себя с тем, что обошлась с мистером Бруком с подобающим достоинством.

— А мне кажется, что он был довольно тяжелый. заметила Эмми, следя задумчивыми глазами за отблеском света на своем кольце.

— Я рада, что он прошел, и что ты опять с нами, прошептала Бетси, сидевшая на коленях у отца.

— Не легкий таки путь для вас пришлось перейти. мои маленькие странницы, особенно в конце. Но вы перенесли все молодцами и мне кажется, что все наши испытания скоро минуют, сказал мистер Марч, смотря с отеческим удовольствием на четыре молодые личика, собравшиеся вокруг него.

— Как ты узнал? разве мама говорила тебе? спросила Джо.

— Немножко, но слухом земля полнится, и, кроме того, сегодня я сделал несколько открытий.

— Скажи нам, какие! закричала Мегги, сидевшая подле него.

— А вот первое! и взявши ее руку, которая лежала на ручке его кресла, он показал на исколотый второй палец, на знак обжога на верхней части руки и три или четыре жесткие местечка на ладони. Я помню время, когда эти ручки были очень белы и мягки, и тогда ты заботилась главное о сохранении их. Они были очень красивы, но теперь мне кажутся еще лучше, так как я читаю целую повесть в этих красноречивых изъянах. Ты пожертвовала своим тщеславием; эта загрубелая ладонь за. служивает нечто получше пластыря; и я уверен что работа, сшитая этими исколотыми пальчиками, пойдет в прок, судя потому, сколько доброй воли ты потратила на стежки. «Мегги, моя милая; я ценю женские качества, способствующие семейному счастию, гораздо более, чем белые ручки и всякие модные совершенства; я горжусь тем, что могу пожать эту хорошую, трудовую руку, и надеюсь, что еще не скоро попросят меня отдать её. Если Мегги когда-либо нуждалась в награде за часы терпеливого труда, теперь она вполне получила её в сердечном пожатии отцовской руки и в его одобрительной улыбке.

— Ну, а что же ты скажешь про Джо? пожалуйста, скажи что-нибудь хорошее, потому что она так старалась и была так добра, так добра ко мне, сказала Ветси на ухо отцу. Он засмеялся, и посмотрел на высокую девочку, которая сидела против него с необыкновенно мягким выражением на своем смуглом личике.

— Несмотря на кудрявый хохол, я не вижу здесь более сына Джо, которого оставил год тому назад, сказал мистер Марч. Я вижу молодую девушку, которая исправно застегиваетесвой воротничек, зашнуровывает ботинки, как следует; не свистит, не бранится и не валяется по ковру, как в былое время. Ее лицо хотя теперь худо и бледно, вероятно от забот и волнений последнего времени, но мне приятно смотреть на него, потому что она сделалась ласковее, а голос ее стал мягче; она не носится более как вихрь, а двигается спокойно и заботится об одной маленькой особе совсем по-матерински, что радует меня Мне даже недостает моей дикой девочки; но если, вместо нее, у меня будет серьёзная, полезная и сердечная женщина, я буду совсем доволен. Не знаю уж, стрижка что ли смягчила нашу черную овечку, но знаю хорошо, что во всем Вашингтоне я не нашел ничего достаточно хорошего, чтобы купить на те двадцать-пять долларов, которые прислала мне моя милая дочка.

Блестящие глаза Джо как бы потускнели на минуту, а ее худенькое личико порозовело при свете огня, пока она принимала похвалу отца, сознавая, что заслужила часть ее.

— Ну, теперь Бетси, сказала Эмми, ожидая своей очереди с нетерпением, но готовая ждать.

— О ней можно бы сказать многое, да боюсь я скажешь лишнее, а она еще убежит, хотя она не так уже застенчива, как была, начал отец весело; но вспомнив, что едва-было не потерял ее, он крепко прижал ее к себе и, прижимаясь щекой к ее щеке, нежно произнес:

— Я сохранил тебя невредимой, моя Бетси, и сохраню впредь такою же, если Богу угодно.

После минутного молчания, он посмотрел на Эмми, которая сидела у его ног, и гладя, ее блестящие волосы, сказал:

— Я заметил, что Эмми взяла ножку от индейки за обедом, бегала весь день по поручениям мамы, вечером уступила место Мегги, и услуживала всем терпеливо и весело. Я вижу также, что она не надоедает, не вертится перед зеркалом, и даже не упоминает об очень хорошеньком кольце, которое носит; из этого всего я заключаю, что она научилась думать больше о других и меньше о себе, и решилась постараться сформировать свой характер так же заботливо, как формует свои маленькие глиняные фигурки. Я рад этому и хотя я бы очень гордился грациозной статуей ее работы, но буду еще более гордиться любящей дочерью, умеющей украшать жизнь себе и другим.

— О чем ты думаешь, Бетси? спросила Джо, когда Эмми поблагодарила отца и рассказала историю кольца.

— Сегодня я прочла в „Странствовании Пилигрима“, как, после многих бедствий, Христиан и Надежда пришли к прекрасному зеленому лугу, на котором лилии цвели круглый год, и весело отдохнули, как мы теперь, — прежде чем идти далее к цели своего странствия, отвечала Бетси, и, соскользнув с колен отца, она тихо направилась к фортепьяно, прибавив:

— Теперь как раз время пения, я хочу быть на своем старом месте. Я попробую спеть песню мальчика-пастуха, которую слышали странники. Я положила ее на музыку для папы, так как он любит стихи.

И затем, усевшись за любимое свое маленькое пианино, Бетси мягко ударила по клавишам и, аккомпанируя себе, запела тем сладким голоском, которого они не надеялись более слышать, наивный гимн, который ей казался необыкновенно подходящим к случаю:

Смиренный духом не падет, Он гордости не знает, От заблуждений он уйдет — Сам Бог его спасает. Доволен я своей судьбой, Мирюсь со всякой долей. О Боже! будь всегда над мной Твоя святая воля. Избыток благ тяжел для тех, Кто ищет совершенства; И лучше меньше здесь утех, А там — века блаженства!