Глава IИгра в странники

— Без подарков и Рождество не в Рождество, ворчала Джо, лежа на ковре перед камином.

Скучно быть бедным! со вздохом сказала Мегги, осматривая свое старенькое платье.

— На что это похоже, что у иных девочек есть тысячи красивых безделушек, а у других нет и необходимого прибавила Эмми с недовольной гримаской.

— За то у нас есть папа, мама и славные сестрички, откликнулась из угла Бетси примирительным тоном.

Четыре молоденьких личика, освещенные огнем камина, на минуту просияли при этих словах, но сейчас же омрачились, когда одна из сестер Джо грустно заметила:

— Отца нет с нами, и, Бог весть, когда он вернется. — Быть может никогда, прибавила она про себя, и каждая из сестер подумала то же самое, потому что их отец был далеко, — на войне.

С минуту длилось молчание.

— А знаете ли, почему мама предлагает нам отказаться ныньче от подарков? начала Мегги. Потому что зима обещает быть очень суровой, и бедным людям, а в особенности солдатам придется тяжело. Мама полагает, что не следует тратить деньги на прихоти, когда солдаты наши переносят всякие лишения. Мы хотя и не в состоянии пожертвовать много, но все же должны с радостью отдать то, что можем. Боюсь только, что я не сумею сделать этого! и Мегги грустно покачала головой, вспомнив о множестве хорошеньких вещиц, которых ей давно хотелось.

— Но какую же пользу может принести солдатам та безделица, которую мы сбережем для них? У каждой из нас по одному доллару; велико облегчение для армии, — четыре доллара! Я согласна не получать подарков от вас и от мамы; но на мои деньги я рассчитывала купить себе «Ундину», я так уже давно об этом мечтаю! сказала Джо, которая была записной книгоедкой.

— А я думала купить нот, заявила Бетси с затаенным вздохом, которого никто не слыхал, кроме кочерги и каминных щипцов.

— А мне нужна коробка цветных карандашей, объяснила Эмми решительным тоном.

— Но про наши деньги мама ничего не говорила. Конечно, она не желает, чтоб мы во всем себе отказывали. Купим, что нам нужно; отчего же нам не доставить себе маленького удовольствия? Мне кажется, мы заслуживаем его; мы довольно трудимся, рассуждала Джо, рассматривая по-мужски носки своих сапожек.

— Да, я думаю! подтвердила Мегги. Легкое ли дело мне, например, целый день возиться с несносными ребятишками? Так бы и убежала поскорее от них домой!

— Ну, тебе и в половину не так трудно, как мне, перебила Джо: — попробовала бы ты просидеть несколько часов с капризной старухой. Вечно она ворчит, ничем недовольна, и подчас бывает так несносна, что я готова выскочить от нее в окно или дать ей затрещину.

— Полноте; вам ли жаловаться? А каково мне целый день мыть посуду да прибирать и подметать в комнатах! Вот так надоело! Посмотрите на мои руки, на что они похожи! Жесткие, как у прачки. Я даже на фортепиано не могу играть, — и, говоря это, Бетси со вздохом посмотрела на свои шершавые руки.

— Ну, уж никто из вас не терпит более моего! вмешалась Эмми. Вам не нужно ходить в школу, где вас дразнят нахальные девчонки, где осмеивают ваш костюм, презирают вас, если вы бедны и сочиняют статиры на ваш нос, если он не довольно красив.

— Сатиры, Эмми, а не статиры. Лучше бы ты попроще выражалась, посоветовала Джо.

— Пожалуйста, не учи. Я знаю, что говорю. Не все же говорить тривиально; надо улучшать йвою речь, с достоинством возразила Эмми.

— Полно вам пикироваться, дети. А что, хотелось бы вам, чтоб папа был теперь так же богат, как прежде, когда мы были маленькими? Господи, как мы были бы счастливы! Ни в чем бы мы себе тогда не отказывали, и не было бы у нас никаких забот! с сожалением сказала Мегги, помнившая лучшие времена.

— Не сама ли ты говорила, что мы и теперь счастливее богачей, которые вечно мучатся завистью друг к другу и никогда не бывают довольны? заметила Бетси.

— Я и теперь думаю то же самое. Хотя мы и трудимся, зато, как нам бывает весело и хорошо, когда мы собираемся потом отдыхать в этой комнате! Мы — удалая четверня, как говорит Джо.

— У нее вечно такие выражения, заметила Эмми, с упреком взглянув на долговязую фигуру, развалившуюся на ковре.

Джо выпрямилась и, запустив руки в карманы своего передника, начала насвистывать.

— Полно, Джо, ведь ты не мальчик.

— И очень сожалею об этом.

— Терпеть не могу женщин с мужскими манерами! сказала Эмми.

— А я терпеть не могу накрахмаленных барышень, отразила Джо.

Дружно птички живут В теплом гнездышке…

запела Бетси-примирительница, и при одном взгляде на ее добродушное и веселое лицо сердитые голоса смягчились и «пикировка» кончилась смехом.

— Вас обеих надо бы наказать, вмешалась Мегги, любившая читать девочкам наставления по праву старшей сестры. — Пора бы тебе, Джозефина, перестать мальчишничать и вести себя приличнее. Будь ты еще маленькой девочкой, ну куда бы ни шло! но ведь ты уже большая — посмотри только на себя! — Ты и косу уже носишь под гребенкой, пора бы помнить, что ты не ребенок.

— Я не большая и не хочу быть большой. А если меня считают большой оттого, что у меня коса под гребенкой, так вот же! — и Джо, выдернув из волос гребенку, стряхнула с головы каштановую гриву. — Я буду до двадцати лет заплетать две косы и носить их распущенными. Мне противно подумать, что я выросту, сделаюсь «мисс Марч», буду носить длинные платья и держаться, как китайская кукла. Довольно с меня и того, что я родилась девчонкой, когда мне так нравятся манеры, игры и занятия мальчиков. Я никогда, никогда не утешусь, что я не мальчик. Вот и теперь: я так и полетела бы на войну, к папа, а вместо того должна сидеть здесь и вязать чулки, как дряхлая старушонка, и, говоря это, Джо так энергически тряхнула чулком, который вязала, что иглы защелкали, как кастаньеты, и клубок покатился по полу.

— Бедняжка! Но что же делать? Утешься, по крайней мере, тем, что ты переделала свое имя в мужское, и, когда мы играем, то всегда бываешь нашим братом, утешала Бетси, поглаживая рукой буйную головку, прижавшуюся к ее коленам; а руки Бетси хотя и мыли посуду, но умели приласкать необыкновенно нежно.

— А вот ты, Эмми, так уже чересчур жеманна, обратилась Мегги к другой сестре. — Теперь твое важничанье только уморительно, но если ты не переменишься до тех пор, пока станешь большая, то будешь казаться смешна, как гусыня. Мне нравятся хорошие манеры и желание изящно выражаться; но ты пересаливаешь и высокопарные фразы твои еще смешнее ухорских замашек Джо.

— Если Джо — сорванец, а Эмми — гусыня, то что же я-то такое, позволь спросить? вмешалась Бетси, всегда готовая намотать себе на ус нотацию, прочитанную другим.

— Ты душка — вот что! с жаром сказала Мегги, которой в этом случае никто не противоречил, потому что «мышка» — как звали домашние Бетси — была любимицей всего семейства.

Юных читателей, конечно, интересует наружность наших героинь, а потому, чтоб описать ее, мы воспользуемся той минутой, когда все четыре сестры сидят за рукодельем у камелька в то время, как огонь в нем весело потрескивает, а на дворе тихо падает декабрьский снег. Комната, в которой мы застаем их, уютна, несмотря на то, что в ней слишком много старой мебели и полинялый ковер на полу, но несколько хороших картин на стенах, этажерки со множеством книг и окна, уставленные месячными розанами и Маргаритами в полном цвету, придают всему вид домовитости и довольства.

Но пора перейти к портретам четырех сестер. Старшей, Маргарите, шестнадцать лет. Это очень хорошенькая, полненькая девушка, с большими глазами, густой и мягкой темной косой, с красивым ртом и белыми пухленькими руками, которыми она немножко щеголяет. Пятнадцатилетняя Жозефина (прозванная Джо) высокая, худощавая и смуглая, сильно напоминает цыпленка. Она не знает, что делать со своими длинными руками и ногами, которые всегда как-то мешают ей. Решительный рот, комический нос, быстрые серые глаза, от внимания которых, кажется, ничто не ускользает, — глаза, полные выражения, то мрачные, то веселые, то задумчивые, — вот главные черты этого лица. Единственную неоспоримую красоту Джо составляют ее густые, длинные, каштановые волосы, но она подпрятывает их небрежно под сетку, или подкалывает их гребенкой, чтоб они не мешали ей. Круглые плечи, большие руки и ноги, и, как-то особенно разлетающееся на ходу платье придают ей вид неуклюжего подростка, неохотно переходящего из возраста девочки в возраст женщины.

Елизавета или Бетси, как все зовут её, застенчивая и розовая тринадцатилетняя девочка, с шелковистыми кудрями, светлыми глазками, мягким голоском и кротким, спокойным выражением лица. Отец зовет ее «Тихочкой», и это прозвище как нельзя более идет к ней. Бетси живет в каком-то отдельном мирке, из которого выходит только к тем немногим, к кому питает особенную любовь и доверие.

Эмми, хотя и младшая из сестер, но весьма значительная особа, по крайней мере в ее собственном мнении. Это настоящая «дева севера», голубоокая, с длинными светлорусыми кудрями, белая и стройная. Эмми усердно подражает манерам светских дам.

Что же касается характеров четырех сестер, то они обрисуются в нашем рассказе.

Пробило шесть часов. Бетси прислонила к каминной решетке пару туфель, чтоб согреть их, и, казалось, вид этих изношенных туфель произвел на девушек хорошее впечатление: он напомнил им о скором возвращении домой их матери. Сестры встрепенулись; Мегги перестала читать мораль и засветила лампу; Эмми, не заставляя просить себя, встала со спокойного кресла, на котором сидела, а Джо, забыв усталость, взяла башмаки и стала нагревать их со всех сторон перед огнем.

— Туфли-то совсем износились. Надо бы купить маме новую пару.

— Не купить ли мне, на мой доллар? вызвалась Бетси.

— Нет, я куплю! перебила Эмми.

— Мне следует купить, потому что я старшая, начала было Мегги, но Джо решительно объявила:

— Я теперь, пока папы нет дома, играю роль мужчины в семействе, значит на моей обязанности и покупать туфли маме; папа, уезжая, поручил мне заботиться о ней.

— Знаете ли что? вмешалась Бетси. — Вместо того, чтобы покупать что-нибудь для себя к Рождеству, купим каждая по подарку маме.

— Вот это дело! Как есть душка, эта Бетси! Но что же мы купим? спросила Джо.

Девочки призадумались. Мегги первая прервала молчание, взглянув на свои хорошенькие ручки:

— Я подарю ей хорошую пару перчаток.

— Башмаки лучше всего; но крепкие, солдатские башмаки, решила Джо.

— Я беру на свою долю носовые платки и сама обрублю их, сказала Бетси.

— А я куплю флакон одеколона. Мама охотница до него, и к тому же он не дорог; у меня таким манером еще останутся деньги для себя самой, рассудила Эмми.

— Как же мы поднесем ей все это? спросила Мегги.

— Очень просто: положим все на стол, призовем ее и посмотрим, как она будет, развертывать один пакет за другим, вот так, как делает каждая из нас в день своего рожденья, сказала Джо.

— И я всегда конфужусь, когда приходит моя очередь. Подарки ваши я очень люблю, и поздравления тоже, но мне всегда хочется провалиться сквозь землю, когда на меня все смотрят, сказала Бетси, поджаривая у камина хлеб к чаю и свое лицо вместе с ним.

— Сделаем маме сюрприз: пускай она думает, что мы покупаем все это для себя. Завтра мы все это устроим; не так ли, Мегги? А наш спектакль? Ведь нам еще многое остается приготовить к нему; святки-то близко, прибавила Джо, маршируя по комнате с заложенными назад руками.

— Я в последний раз буду участвовать в ваших затеях, я уже слишком стара для них, объявила Мегги; хотя шаловливые святочные удовольствия забавляли ее ни чуть не меньше, чем других сестер.

— Полно, пожалуйста, ты наша лучшая актриса. Кто же будет представлять королев, если ты сойдешь со сцены? Кто будет краше тебя в белом платье, с распущенными волосами? Кто будет с таким достоинством носить корону из золотой бумаги? увещевала Джо. — Однако, ведь нам надо сделать репетицию. — Эмми, повтори-ка сцену обморока, а не то ты опять будешь приседать.

— Иначе не могу. Я не видала, как падают в обморок, а брякнуться, как ты показываешь, и насадить себе синяков, я вовсе не желаю. Если мне удастся полегоньку опуститься на пол, тогда я упаду, а не удастся, так опущусь пограциознее в кресло.

— Это когда Гуго подскочит к тебе с пистолетом? напомнила Джо.

— Ну, да, отрубила Эмми, которая вовсе не была одарена драматическим талантом и играла на этот раз героиню только потому, что была маленькая и герою удобно было уносить ее со сцены, когда она падает в обморок.

— Смотри на меня: размахни вот так руками, пошатнись и падай, как сноп, с криком: «Родриго, спаси меня!» патетически изобразила Джо.

Эмми, стараясь подражать ей, оттопыривала руки и качалась, как маятник, не решаясь упасть, из боязни ушибиться; при этом она взвизгивала так, что скорее можно было подумать, что она укололась булавкой, чем предположить, что ее заставляет кричать смертельная опасность и страх.

Глядя на нее, Джо с отчаянием вздыхала; Мегги заливалась хохотом, а Бетси, заглядевшись на трагическую актрису, сожгла хлеб, который жарила у камина.

— Ничего с ней не поделаешь, сказала Джо. — Постарайся, по крайней мере, при публике, а если тебя ошикают, то пеняй на одну себя. Ну, Мегги, начинай теперь ты.

С Мегги дело пошло удачнее. Дон Педро, в длинном монологе, произнесенном, не переводя дух, бросил вызов целому свету; колдунья Агарь протяжно пропела страшное заклинание над котлом, в котором кипятились лягушки; Родриго храбро разорвал свои цепи, а Гуго, терзаясь угрызениями совести, принял мышьяк и умер с диким хохотом.

— Это самая удачная из наших репетиций, сказала Мегги, когда воскресший злодей встал на ноги, потирая себе локти.

— Ах, как ты хорошо сочиняешь, Джо! И как ты превосходно представляешь свои сочинения! Ты просто Шекспир! воскликнула Бетси, которая была уверена, что все ее сестры — гениальные женщины.

— Шекспир, не Шекспир, но я не могу не согласиться с тобой, что моя трагическая опера «Проклятие колдуньи» вещь недурная, скромно сказала Джо. — Хотелось бы мне попробовать сыграть «Макбета», прибавила она, да у нас нет потайной двери для Банко. А мне страх как хотелось бы взять себе роль убийцы.

— Не кинжал ли я вижу пред собой?… декламировала она, страшно вращая зрачками и ловя руками воздух, как один виденный ею знаменитый трагик.

— Какой кинжал! это большая вилка, с туфлей. Вот до чего Бетси загляделась на тебя, что нацепила на вилку мамину туфлю, вместо хлеба. Хорошо еще, что не успела сжечь ее! вскричала Мегги, и репетиция кончилась при общем хохоте.

— Очень рада, что застаю вас такими веселыми, мои девочки, раздался в дверях ласковый голос, и актеры и публика бросились целовать статную женщину, в которой не трудно было узнать мать. Она была не особенно красива; но матери всегда кажутся красивыми своим детям, и нашим девочкам казалось, что серый ватерпруф и старенькая шляпка, составлявшие наряд вошедшей, были надеты на самой прелестной женщине в мире.

— Ну, милые мои, как вы провели день? спросила она. — А у меня было столько хлопот с отправкой ящиков в армию, что я не успела возвратиться домой к обеду. Что, Бетси, не приходил ли кто-нибудь к нам? А что твоя простуда, Мегги? лучше ли тебе? Джо, отчего у тебя такие усталые глаза? Ну, а ты, малютка? Поди-ка сюда, поцелуй меня, обратилась она к Эмми.

Делая все эти вопросы, полные материнской заботливости, миссис Марч, сняла с себя промокший плащ, надела теплые туфли и, усевшись в кресло, притянула к себе Эмми и расположилась наслаждаться счастливейшими часами своего трудового дня. Девочки суетились вокруг нее, стараясь, чтоб ей было как можно удобнее и уютнее. Мегги принялась за приготовление чая; Джо принесла дров и стала придвигать стулья к столу, задевая и роняя мимоходом, то одно, то другое; Бетси суетливо, но неслышно, перебегала из столовой в кухню и обратно; одна Эмми сидела, сложа руки, и только отдавала приказания.

Когда все уселись вокруг стола, миссис Марч весело сказала:

— После чая я вас кой-чем угощу.

Лица девочек засияли радостью; Бетси захлопала в ладоши, несмотря на то, что в руках у нее был горячий сухарь, а Джо подбросила кверху салфетку, крича:

— Письмо! письмо! Да здравствует папа!

— Да, и какое хорошее, длинное письмо! подтвердила мать. Папа ваш здоров и надеется, что перенесет холодное время года легче, чем ожидал. Он поздравляет вас с праздником и желает вам всего лучшего. Впрочем, он пишет своим девочкам отдельно, прибавила миссис Марч, поглаживая свой карман, как будто в нем хранилось сокровище.

— Дай поскорее прочесть, мама! вскричала Джо, поперхнувшись второпях чаем и уронив на пол хлеб с маслом.

Бетси перестала есть и ушла потихоньку в свой темный уголок, чтоб помечтать на свободе о предстоявшем наслаждении.

— Вот наш папа, так уж можно сказать, что патриот, заметила Мегги: сделался пастором, чтоб пойти на войну, когда его не взяли в солдаты!

— Чтобы я дала, чтоб пойти в барабанщики, маркитантки, или хотя в сиделки, чтобы только быть теперь с папа и помогать ему! со вздохом произнесла Джо.

— Но только как, должно быть, неприятно спать в палатке, есть грубые солдатские кушанья и пить из жестяной манерки? брезгливо сказала Эмми.

— Мама, когда же папа возвратится к нам? спросила Бетси дрожащим голосом.

— Через несколько месяцев друг мой, не раньше, если только он не захворает. Он будет исполнять свой долг, насколько хватит его сил, и мы сами не будем просить его возвратиться раньше, чем позволят его обязанности. Теперь послушайте, что он пишет:

Девочки придвинулись к камину. Мать уселась в большое кресло; Бетси расположилась у ее ног: Мегги и Эмми примостились по бокам, а Джо облокотилась на спинку кресла, где легче было скрыть слезы, в случае если бы письмо оказалось трогательным.

В те трудные времена[1] мало было писем, — в особенности от отцов семейств, которые не были бы проникнуты глубоким чувством; но в письме, которое читала миссис Марч, о трудностях похода, о лишениях и опасностях, о тоске по семье, говорилось не много: письмо было веселое, полное надежды, и заключало в себе живой рассказ о лагерной жизни, походах и военных новостях. Только к концу автор дал волю своему сердцу, переполненному отцовскою любовью и страстным желанием увидать своих милых детей. «Скажи нашим девочкам, как я люблю их, и передай им мой поцелуй, писал он, — Скажи им, что я думаю о них и молюсь за них днем и ночью, что их любовь ко мне служит мне лучшим утешением. Долог покажется мне этот год, в который я не увижу их! но напомни им, что в ожидании надо трудиться и не терять времени даром. Я уверен, что они помнят все, что я им говорил; что они любят и уважают тебя; храбро воюют с своими внутренними врагами и одерживают над ними такие блестящие победы, что, по возвращении, я буду более, чем когда-либо, гордиться моими маленькими женщинами».

Все девочки прослезились, когда дошли до этого места в письме, даже Джо не стыдилась того, что по ее носу катились крупные слезы, а Эмми, забыв о своих локонах, которые спутались и смялись, уткнулась лицом в плечо своей матери, и всхлипывая шептала:

— Я дрянная, все о себе думаю. Но я исправлюсь, мама; напиши папе, что он и во мне не ошибется.

— Мы все постараемся исправиться, мама милая, сказала Мегги. — Ведь и я тоже должна об этом подумать. Я слишком занимаюсь моею наружностью и не люблю работать. Но я переменюсь; вот увидишь.

— И я тоже постараюсь быть приличной маленькой женщиной, а не грубой дикаркой; я буду делать то, что нужно, и не стану больше рваться туда, где меня нет, и где я совсем не нужна, — решила Джо, соображая, что сдерживать свой нрав, пожалуй, еще потруднее, чем храбро встречать мятежников, где-нибудь на Юге.

Одна Бетси промолчала. Она утерла слезы носком, который держала в руках и принялась усердно за его вязанье, чтоб, не теряя времени, начать добросовестно исполнять свои ближайшие будничные обязанности с твердым намерением, что отец непременно найдет ее такою, какою желает видеть ее, когда наступит радостная минута свидания.

После непродолжительной паузы миссис Марч сказала своим обычным веселым голосом:

— А помните ли, как вы играли в странники, когда были маленькими? Никакая игра не забавляла вас так, как эта. Бывало, прицепите на спину мешок с тряпьем, наденете старые шляпы, возьмете в руки посох, да и отправляетесь странствовать по всему дому, от подвала до чердака. Подвал вы называли страной испытания, а чердак страной радостей. Там у вас был уголок, разукрашенный цветами, лоскутками и разными вещицами.

— Да, я помню, как это было весело, сказала Джо.

— Я тоже очень любила эту игру, вмешалась Мегги. Особенно нравилась мне та минута, когда, мы, бывало, придем на чердак и. сбросим с плеч тяжелые мешки, которые катятся вниз по лестнице.

— А как мы пели на вышке помните? и как там сияло солнце! — подсказала Бетси, сладко улыбаясь, при этом воспоминании.

— А вот я, так плохо все это помню, вставила Эмми. — Мне помнится только, что я очень боялась темного подвала и очень любила есть пирожное, которое вы приносили наверх. Не будь я большая, я была бы не прочь и теперь поиграть в эту игру.

Эмми была убеждена, что в двенадцать лет неприлично играть в детские игры.

— Мы всю жизнь играем в нее, вмешалась мистрисс Марч. — Каждый из нас, пока жив, походит на странника, который несет свою ношу; перед каждым лежит путь вперед, и наша жажда добра и счастья служит нашим путеводителем среди земных сует и ошибок, и приводит нас к душевному миру, который и есть та страна радостей, что мы ищем. Так вот, мои милые странницы, положим, что мы опят начнем играть в эту игру, но только посерьёзнее: тогда мы увидим много ли пути пройдете вы до возвращения вашего отца.

— Отлично, мама! где же наши мешки? вскричала Эмми, поняв слова матери буквально.

— У каждой из вас есть свой мешок, как вы сами знаете. Разве только у одной Бетси нет его.

— Есть и у меня, мама, мой мешок: мытье посуды и чистка комнат; зависть ко всем девочкам, у которых есть хорошее фортепиано, и еще… и еще то, что я такая дикарка, боюсь людей.

Это исчисление тягостей жизни, гнетущих бедную Бетси, показалось всем очень забавным и сестры ее чуть не расхохотались. Они удержались однако, чтоб не обидеть Бетси.

— Начнем теперь же, задумчиво предложила Мегги: — этак нам будет легче сделаться добрыми. Мы ведь желаем этого, да только часто забываем, как мы должны поступать, чтоб делать добро.

— Мы было совсем увязли в болоте неподвижности, но мама вытащила нас оттуда, — сказала Джо, очень довольная приДачей некоторого романтизма к скучной задаче исполнения обязанностей. — Где бы нам добыть такое руководство, в котором было бы показано, как следует поступать в каждом случае^

— А вот загляните утром в Рождество, под ваши подушки, и вы найдете там это руководство, сказала мистрисс Марч.

Девочки начали обсуждать свой новый план, пока старая служанка Анна убирала со стола. Лишь только чай был убран, как на столе явились четыре корзиночки с рукодельем, и иголки проворно забегали в руках маленьких женщин, подрублявших простыни для тети Марч. Работа была скучная, но в этот вечер на нее никто не ворчал, благодаря плану Джо разделить на четыре части самые длинные швы и назвать их Европой, Азией, Африкой и Америкой. Таким образом работа пошла живее, в особенности же когда они придумали соединить с шитьем каждого шва рассказы о той стране, именем которой были окрещены швы.

В девять часов девочки перестали работать и занялись пением, что обыкновенно делалось перед сном. Из старых фортепиан, украшавших гостиную Марчей, умела извлекать гармонические звуки только одна Бетси. Она так мягко прикасалась к пожелтевшим клавишам, что они не дребезжали и не звенели, и даже давали довольно приятный аккомпанимент к незатейливому пению. Запевалами были мистрисс Марч и Мегги, которая пела, как флейта. Из остальных сестер Эмми стрекотала, как стрекоза, а Джо фантазировала по своему и не впопад, то беря высокую ноту, то выделывая трель среди самой меланхолической мелодии.

Девочки пели с тех пор, как начали говорить, и пение вошло у них в привычку, тем более, что у матери их был замечательный голос. Первым звуком, пробуждавшим их по утру, была ее песня, мистрисс Марч распевала, как жаворонок, расхаживая по своей квартире и занимаясь хозяйством, и по вечерам последним звуком, убаюкивающим их на ночь был тот же дорогой им голос.