Глава XIXЗавещание Эмми

Пока все это происходило дома, Эмми тяжело приходилось у тёти Марч. Она глубоко тяготилась своим карантином и в первый раз в жизни разобрала, как много ее любили и баловали дома. Тётя Марч никогда никого не баловала, она не одобряла этого, но желала быть очень ласковой, так как хорошо воспитанная девочка ей очень понравилась, а в сердце у тёти Марч было теплое местечко для детей ее племянника, хотя она не находила нужным признаваться в этом. Она искренно старалась, чтобы Эмми было хорошо у нее в доме, но — Боже мой! — как она ошибалась! У некоторых пожилых людей сердце сохраняется молодым, несмотря на морщины и седые волосы, и они могут сочувствовать мелким детским радостям и заботам, умеют устроивать так, что дети чувствуют себя с ними, как дома; они обладают искусством учить многому полезному под видом веселых игр, внушать к себе дружбу и отплачивать за нее тем же чувством в нежнейшей форме. Но тётя Марч не была одарена этой способностью, и до смерти над едала Эмми своими распоряжениями, приказаниями, чопорностью и длинными, скучными рассуждениями. Находя, что девочка гораздо послушнее и любезнее своей сестры, старая лэди сочла однако же своим долгом постараться противодействовать насколько возможно дурному влиянию системы свободы и снисхождения, которыми та пользовалась дома. Таким образом она взяла Эмми в руки и начала перевоспитывать её, по образцу того, как воспитывали ее самое, шестьдесят лет тому назад, операция, которая нагнала ужас на душу Эмми, и заставила её чувствовать себя в положении мухи, попавшей в паутину очень строгого паука.

Она должна была каждое утро мыть чашки и чистить старомодные ложки, толстый серебряный чайник и стаканы до тех пор, пока все это не заблестит. Потом ей предстояло стирать пыль в комнате, и что это была за несносная работа! Ни одно пятнышко не ускользало от взора тёти Марч, а у всей мебели были ножки с когтями и множеством резьбы, с которой пыли приходилось стирать без конца. Потом следовало накормить Полли, вычесать болонку и совершить с дюжину путешествий то вверх, то вниз за разными мелочами и для передачи всевозможных домашних распоряжений, так как старая лэди была хрома и редко покидала свое большое кресло. После этих утомительных занятий девочка должна была учить свои уроки, что подвергало ежедневному испытанию все ее добродетели. Потом ей было позволено играть и бегать впродолжении часа, что она и исполняла с неимоверным наслаждением. Лори приходил каждый день и приставал до тех пор к тёте Марч, пока та позволяла Эмми выходить с ним, и тут-то уже они гуляли, катались и веселились вволю. После обеда она должна была читать вслух, и смирно сидеть, пока старая лэди спала, что она обыкновенно делала в продолжении часа, задремывая на первой же странице чтения. Затем появлялись на сцену починка или шитье, и Эмми шила с наружной кротостью, возмущаясь внутренно, до самых сумерек, когда ей дозволялось забавляться, чем ей вздумается — до чая. Но вечера были хуже всего: тут тётя Марч принималася рассказывать длинные истории о своей молодости, до такой степени глупые, что Эмми была готова каждую минуту идти спать, с тем, чтобы оплакать на просторе свою горькую долю, но обыкновенно едва была в постели, как засыпала прежде, чем успевала пролить несколько слез.

Она чувствовала, что не будь Лори да Эсфири, старой горничной, ей бы никаким образом не вынести этого ужасного времени. Уж одного попугая было достаточно, чтобы вывести её из терпения, так как он вскоре догадался, что она не восхищается им, и мстил ей за это тем, что злился, сколько мог. Он дергал её за волосы, если она подходила близко, опрокидывал блюдечко с хлебом и молоком тотчас после того, как она кончала чистку его клетки, клевал Мона и заставлял его лаять, когда хозяйка дремала; бранил Эмми при гостях и вообще вел себя во всех отношениях — как подобает самой негодной старой птице. Затем Эмми терпеть не могла собаку, — толстую несносную тварь, которая лаяла и ворчала на нее все время, пока она занималась ее туалетом, и, кроме того, валялась на спине и корчилась самым нелепым образом всякий раз, как хотела есть, что случалось раз двенадцать на дню. У кухарки был скверный характер; старый кучер был глух и Эсфирь была единственной особой, обращавшей внимание на молодую лэди.

Эсфирь была француженка, прожившая с своей «madame», как она её называла, уже много лет, и до некоторой степени тиранствовавшая над старою лэди, которая не могла обойтись без нее. Настоящее ее имя было Эстель, но тётя Марч приказала ей переменить его, и она повиновалась под условием, что от нее никогда не потребуется перемены вероисповедания. Она привязалась, к «mademoiselle» и очень забавляла её смешными рассказами о своей прежней жизни во Франции, когда Эмми приходили посидеть с ней, пока та чинила хозяйские кружева. Кроме того, она позволяла ей бродить по большому дому, и рассматривать интересные и хорошенькие безделки, которыми были набиты большие шкафы и старинные сундуки, так как тётя Марч копила добро, как вороватая сорока. Особенно восхищалась Эмми одним шкафчиком, наполненным старинными выдвижными ящиками, маленькими круглыми углублениями и потаёнными отделениями, в которых хранились различные вещи, отчасти драгоценные, отчасти любопытные, и все более или менее старинные. Эмми доставляло великое наслаждение рассматривать и перебирать все это старье, особенно отделения с драгоценностями, в которых, на бархатных подушках, покоились вещи, служившие украшениями красавице сорок лет назад. Тут был гранатовый убор, который был на тёте Марч, когда она в первый раз выехала в свет, жемчуга, подаренные ей отем вв день свадьбы, брилианты — подарок ее жениха, траурные кольца и булавки из каменного угли, странные медальоны с портретами умерших дрязей и с плакучими ивами из волос, детские браслеты, которые носила ее единственная маленькая удочка, большие часы дяди Марч с красной печаткой, которой играли столько детских рук, и в одном ящичке, совсем отдельно, хранилось обручальное кольцо миссис Марч, теперь уже не влезавшее на ее толстые пальцы и заботливо спрятанное, как самое дорогое из всех ее сокровищ.

— Что бы вы выбрали «mademoiselle», если бы вам позволили? спросила Эсфирь, которая всегда находилась по близости, чтобы наблюдать за Эмми и не выпускать из виду драгоценностей.

— Мне больше всего нравятся брилианты, но между ними нет ожерелья, а я ужасно люблю ожерелья, — они так красивы. Я бы выбрала вот это, если бы могла, отвечала Эмми, смотря с великим восхищением на нитку бус из золота и черного дерева, между которыми висел такой же тяжелый крест.

— Я тоже, но не для ожерелья. О нет! помоему, это четки, и я так бы их и употребляла, как хорошая католичка, сказала. Эсфирь, внимательно рассматривая красивую вещицу.

— Это значит, как вы употребляете ту витку деревянных душистых бус, что висит на вашем зеркале? — спросила Эмми.

— Вот именно, чтобы молиться. Святым былобы приятно, если бы такие прекрасные четки употреблялись для молитвы, вместо того, чтобы служить пустым украшением.

— Кажется, вы находите большое утешение в ваших молитвах, Эсфирь, и всегда приходите вниз совсем довольная. Если бы я могла делать тоже!

— Если бы вы были католичкой, то конечно находили бы настоящее утешение; но так как этого нет, то вы бы хорошо сделали, если бы каждый день удалялись куда-нибудь поразмыслить и помолиться наедине, как делала добрая госпожа, у которой я служила прежде. У нее была маленькая часовня и там она находила облегчение в многих горестях.

— Будет ли хорошо, если я стану это делать? спросила Эмми, которая, во своем одиночестве, чувствовала потребность в чьем-нибудь совете и находила сама, что слишком часто забывала свою маленькую книжку, с тех пор, как с ней не было Бетси.

— Это будет превосходно, и я с удовольствием устрою вам маленькую молельню, если вы хотите. Не говорите только ничего тетушке, а когда она заснет, то идите себе и посидите немножко одни, займитесь хорошими мыслями, да помолитесь Боженьке, чтобы он сохранил вашу сестрицу.

Эсфирь была действительно набожна и совершенно искренна в своем совете, так как сердце у нее было очень любящее и она горячо сочувствовала сестрам в их горе. Эмми понравилась ее мысль, и она позволила ей убрать маленький кабинет около своей комнаты, надеясь, что там она найдет себе утешение.

— Хотела бы я знать, куда пойдут все эти хорошенькие вещи, когда тётя Марч умрет? сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и запирая один за другим все ящики с драгоценностями.

— Все вам и вашим сестрам. Я это знаю, так как Madame доверяет мне; я свидетельствовала ее завещание и оно будет исполнено, шепнула Эсфирь, улыбаясь.

— Как славно! только мне бы хотелось, чтобы она отдала нам их теперь. Ждать совсем неприятно, заметила Эмми, бросая прощальный взгляд на брилианты.

— Молодым лэди теперь еще слишком рано носить такие вещи. Жемчуга будут для той, которая прежде всех будет помолвлена, — так сказала Madame; и, как мне кажется, вот это маленькое бирюзовое колечко подарят вам, когда вы будете уезжать, потому что тётя очень довольна вашим хорошим поведением и прекрасными манерами.

— Вы думаете? О, я буду настоящей овечкой, если только за это мне достанется это прелестное кольцо! Оно даже красивее, чем у Китти Браун. В сущности, я очень люблю тётю Марч, и Эмми примерила голубое колечко с сияющим лицом и с твердым намерением заслужить его.

С этого дня она сделалась образцом послушания, и старая лэди самодовольно восхищалась успехом своего воспитания. Эсфирь меблировала кабинет маленьким столом, перед которым поставила скамеечку, а над ним повесила картину, взятую из одной из запертых комнат. Она думала, что эта картина не имела большой цены, но, считая её подходящей, взяла оттуда, хорошо зная, что барыня никогда не узнает об этом, а если и узнает, то не обратит внимания. Между тем, это была очень ценная копия с одной из самых знаменитых картин в свете, и жадные глазки Эмми не могли наглядеться на прелестное лицо божественной матери, пока ее собственные нежные размышления деятельно занимали ее сердце. На столе она разложила свое маленькое Евангелие и молитвенник, и постоянно держала вазу, наполненную самыми лучшими цветами, которые приносил ей Лори, и сюда она приходила каждый день «посидеть одна, позаняться хорошими мыслями да попросить Боженьку, чтобы Он сохранил сестрицу». Эсфирь подарила ей четки из черных бус с серебряным крестом, но Эмми просто повесила их, чувствуя некоторое сомнение в их пригодности для протестантских молитв. Девочка была очень искренни во всем этом: будучи оставлена одинокой вне родного гнездышка, она так болезненно чувствовала потребность в какой-нибудь ласковой поддержке, что совершенно инстинктивно обратилась к всемогущему и нежному Другу. Ей недоставало материнской помощи, чтобы понимать и управлять собой, но так как её научили, куда обращаться, она старалась сколько могла, найти путь и доверчиво следовала по нем. Но Эмми была очень молодая путница и теперь доля ее казалась ей очень тяжелой. Она старалась забыть себя, быть веселой и довольствоваться сознанием своей правоты, хотя никто не замечал и не хвалил её за это. При первом своем усилии быть очень, очень хорошей, она решила сделать свое завещание, как тётя Марч; так что, в случае еслибы она заболела и умерла, все ее имущество было бы распределено справедливо и великодушно. Ей стоило великого мучения решиться, даже мысленно, раздать свои маленькие сокровища, которые в ее глазах были столь же драгоценны, как брилианты старой лэди. В один из своих свободных часов она написала, как могла лучше, этот важный документ, с некоторой помощью Эсфири в том, что касалось законной формы; и когда добродушная француженка подписала свое имя, Эмми почувствовала облегчение и отложила бумагу, чтобы показать её Лори, который ей был нужен, как второй свидетель. Так как это происходило в дождливый день, она отправилась наверх, чтобы играть в одной из больших комнат, и взяла с собой Полли за компанию. В этой комнате был шкаф, наполненный старинными костюмами, которые Эсфирь позволяла ей брать для игры, и ее любимой забавой было наряжаться в полинявшую парчу и парадировать взад и вперед перед высоким зеркалом, отвешивая величественные реверансы и волоча за собою шлейф с шуршанием, пленявшим ее слух. Она так занялась в этот день, что даже не слыхала звонка Лори и не заметила его лица, тихонько выглянувшего из-за двери, в ту минуту, как она важно расхаживала по комнате, обмахиваясь веером и жеманно поворачивая голову, на которую нацепила громадный малиновый тюрбан, составлявший очень странный контраст с ее голубым парчевым платьем и желтой стеганной юбкой. Она должна была ступать очень осторожно, так как у нее были башмаки на высоких каблуках и, как впоследствии Лори рассказывал Джо, уморительно было смотреть, как она кривлялась в пестром наряде, между тем как Полли, приосанившись, бежал за ней, подражая ее движениям, насколько мог, и останавливаясь по временам, чтобы рассмеяться или воскликнуть: «что, каковы мы? Отойди, не пугай меня! Придержи язык! Поцелуй меня, милая! ха, ха, ха!» Подавляя с большим трудом приступ хохота, который и г оскорбить ее величие, Лори постучался, и был милостиво принят. — Сядьте и подождите, пока я сниму все это, мне нужно посоветываться с вами об очень серьёзном деле, сказала Эмми, вдоволь нахваставшись своим великолепием и загнав Полли в угол. Эта птица — просто мое наказание, продолжала она, снимая малиновую пирамиду с своей головы, пока Лори усаживался верхом на стул. Вчера, пока тётя спала, а я старалась сидеть смирно, как мышка, Полли начал кричать и хлопать крыльями в своей клетке, так что я пошла его выпустить и нашла там большего паука. Я его выкинула оттуда и он пополз под книжный шкаф; Полли прямо пошел за ним, наклонился, заглянул под шкаф и уморительно сказал, подмигивая как всегда глазом: «выйди и погуляй, мой милый». Я не могла удержаться от смеха, и тут Полли начал клясться, божиться, и тётя проснулась и разбранила нас обоих.

— Ну, что ж, паук принял приглашение старого хрыча? спросил Дори, зевая.

— Да, он вышел из под шкафа, и Полли убежал, испуганный до смерти, и взобрался на тётино кресло, крича: «держи его! держи его!» пока я ловила паука.

«О Боже! это ложь!» закричал попугай, принимаясь клевать сапоги Лори.

— Уж свернул бы я тебе шею, еслибы ты был мой, ст рая ты дрянь, закричал Лори, показывая кулак попугаю, который склонил голову на-бок и важно прохрипел: «Аллилуя! да будет благося вение на твои пуговицы, милый!»

Теперь я готова, сказала Эмми, запирая шкаф и вынимая бумагу из своего кармана. Пожалуйста, прочтите это и скажите мне, законно это и справедливо ли? Я чувствовала, что мне следовало это сделать, потому что жизнь подвержена таким случайностям, а между тем я не хочу чувствовать какое-нибудь угрызение совести в виду могилы.

Лори закусил губы, и, отвернувшись немного от меланхолической собеседницы, прочел следующий документ, с подобающей важностью, принимая в соображение и орфографию:

«Моя последняя воля и завещание».

«Я, Эмми Кортис Марч, будучи в полном рассудке, отказываю и завещаю всю мою земную собственность, нижепоименованную, — как-то:

«Моему отцу — мои лучшие картины, рисунки, географические карты и произведения искусства, включая и рамки. Также мои 100 ф. ст., чтобы употребить по его желанию.

«Моей матери — всю мою одежду, кроме голубого передника с кармашками, также мои портрет и мою медаль, с нежной любовью.

«Моей милой сестре Маргарите я отказываю: мое бирюзовое кольцо (если оно у меня будет), также мой зеленый ящик, что с голубями на крышке, потом кусок настоящего кружева для воротничка, и сделанный мною ее портрет — как воспоминание об ее «маленькой девочке».

«Джо я оставлю мою брошку, ту, что залеплена воском, и также мою бронзовую чернильницу — крышку от нее она сама потеряла — и моего драгоценного гипсового кролика, так как мне очень жаль, что я сожгла ее историю.

«Бетси (если она переживет меня), я оставляю: моих кукол, маленькое бюро, веер, полотняные воротнички и мои новые туфли, если они будут ей впору (потому что она будет худая, когда выздоровеет.) При этом оставляю ей также мое сожаление в том, что смеялась над старой Жанной.

«Моему другу и соседу Теодору Лоренцу завещаю свой портфель, и глиняную модель лошади, хотя он уверяет, что она без шеи. Также, в благодарность за участие в часы скорби, — какую он хочет из моих артистических работ: Богоматерь из них самая лучшая.

«Нашему почтенному покровителю мистеру Лоренцу отказываю мой красный ящик с зеркалом на крышке; он отлично пригодится для его перьев и будет напоминать ему о почившей девочке, которая благодарит его за всю доброту, оказанную всему ее семейству, особенно к Бетси.

«Я хочу, чтобы моей любимой подруге Китти Браун отдали мой голубой шелковый передник и кольцо из золотого бисера, с поцелуем от меня.

«Анне я оставляю картон, которого ей хотелось, и всю мою починку в нем лежащую, надеясь, что она «как взглянет, так и помянет.»

«А теперь, распределивши все мое ценное имущество, я надеюсь, что все будут двольны и не будут порицать умершую. Я прощаю всем, и верю, что все мы снова встретимся, когда прозвучит труба воскрешения. Аминь.

«К этой воле и завещанию прилагаю мою руку и печать сего ноября 20-го дня года 1861-го.

Эмми Кортис Марч.Свидетели: Эстель Валькор. Теодор Лоренц.

Имя Лори было подписано карандашом, но Эмми объяснила, что он должен переписать его снова чернилами, а затем все акуратно запечатать в пакет.

— Что это вам пришло в голову? Разве кто-нибудь рассказал вам, как Бетси раздавала свои вещи? спросил Лори серьёзно, когда Эмми положила на стол кусочек красной тесьмы и сургуч и поставила перед ним свечку и чернильницу.

Она объяснила, и тотчас же спросила, с беспокойством: — Что тацое о Бетси?

— Мне жаль, что я упомянул об этом; но так как дело уж сделано, я вам расскажу все. Один разе она почувствовала себя так нехорошо, что передала Джо о том, что желает отдать свое фортепьяно Мегги, птичку — вам, а бедную старую куклу — Джо. надеясь, что она будет её любить ради нее. Она очень жалела, что ей нечего больше дарить, и поэтому хотела оставить свои локоны всем нам, остальным, и самый нежный поклон дедушке. Но между тем она и не думала писать завещания.

Лори подписывался и печатал, пока говорил, и до тех пор не поднимал глаз, пока крупная слеза не капнула на бумагу. Личико Эмми было очень грустно, но она только сказала: Не прибавляют ли к завещаниям приписок, иногда?

— Да, они так и называются «приписями к духовной.»

— Ну, так припишите к моей — что я желаю, чтобы обрезали все мои локоны и раздали их моим друзьям. Я забыла про это; но надо, чтобы это было сделано, хотя это обезобразит мое лицо.

Лори прибавил и это, улыбаясь последней и величайшей жертве Эмми. Потом он около часу поиграл с ней, и очень интересовался всеми ее испытаниями — как она выражалась. Но когда он стал уходить, Эмми остановила его, и прошептала дрожащими губами: — Есть ли в самом деле какая-нибудь опасность для Бетси?

— Я боюсь, что есть; но мы должны надеяться на лучшее, и потому не плачьте, милая, и Лори обнял её одной рукой с таким братским движением, что оно было по-истине утешительно.

Когда он ушел, она отправилась в свою маленькую часовню, и, сидя одиноко в сумерках, начала с горькими слезами и болью в сердечке молиться за Бетси, чувствуя, что миллионы бирюзовых колец не могли бы утешить её в потере маленькой кроткой сестры.