Глава XVДепеша

— Ноябрь самый несносный месяц, размышляла Маргарита, стоя у окошка в одно пасмурное послеобеда и глядя на побитый морозом и поблекший сад.

— Потому-то я и родилась в нем, задумчиво заметила Джо, не обращая внимания на чернильную кляксу, которою она украшала свой нос.

— А случись теперь что-нибудь приятное, мы будем считать его счастливейшим временем в году, утешала Бетси, смотревшая на все, не исключая и ноября, с хорошей стороны.

— Быть может; но ничего приятного не случится у нас, сказала Мегги, бывшая не в своей тарелке. Мы тянем лямку изо дня в день, без малейшего разнообразия или удовольствия. Право, не лучше чем в любом рабочем доме.

— Потерпи, нечего раскисать! ободряла Джо. Я вовсе не удивляюсь милочка, что ты жалуешься, видя, как твои сверстницы веселятся, в то время как тебе приходится работать, работать и работать. О, что бы я дала, чтобы иметь власть устроивать твою судьбу так же как я распоряжаюсь участью моих героинь. Ты достаточно красива и добра для того, чтобы я согласилась наделить тебя каким-нибудь неизвестным родственником, который завещал бы тебе состояние и вдруг превратила бы тебя в богатую наследницу; как бы тогда ты утерла нос всем, кто обращался с тобой свысока; поехала путешествовать и вернулась бы домой, знатной дамой, в ореоле величие и счастья.

— Таким путем в наш век никому не падает богатство с неба. Мужчины приобретают его трудом, а женщины выходя замуж из-за денег. Противный, несправедливый свет, с горечью промолвила Мегги.

— Джо и я заработаем вам всем состояние, годков через десять, подождите только, уверяла Эмми, занимавшаяся в уголку, как выражалась Анна, «стряпней пирожков», т.-е. лепкою из глины птиц, фруктов и головок.

— И ждать не стану; — должна покаяться, что не очень-то я верую в чудодейственную силу чернил и грязи, хотя очень благодарна вам за ваши добрые намерения.

Мегги вздохнула, отвернулась опять к окну и стала смотреть на запорошенный снегом сад. Джо нахмурилась, облокотилась обеими руками на стол и присмирела в грустной позе, а Эмми бодро продолжала свою стряпню. Бетси, сидевшая у второго окна, скоро прервала наступившее молчание вестью: «А я вижу две хорошие вещи: мама идет домой и Лори бежит к нам через сад, очевидно с каким-то веселым замыслом».

Действительно, не прошло и минуты, как оба вошли в комнату, миссис Марч с обычным вопросом: «Нет ли, детки, письма от отца?» а Лори с предложением: «Не хочет ли кто из вас прогуляться со мной? Я корпел над своей математикой до одурения и хочется пробежаться для освежения головы. Хотя сегодня и пасмурно на дворе, но воздух не дурен; я зайду к Бруку, подхватим его и совершим знатную проминку. Пойдемте все; кто хочет?»

— Конечно, хотим все.

— Благодарствуйте, мне некогда; и с этими словами Мегги взялась за рабочий ящик, вспомнив уговор с матерью, по которому было решено, что ей лучше избегать прогулок, по улицам, в обществе Лори.

— Мы будем готовы в одну секунду, прокричала Эмми, убегая, чтобы вымыть руки.

— Не будет ли от вас какого приказания, милостивая государыня? спросил Лори, наклоняясь к миссис Марч через спинку кресла с нежной вежливостью, которою вообще отличалось его обращение с ней.

— Никакого, исключая того, чтобы осведомиться на почте, если вы будете настолько любезны, мой друг, нет ли чего там для меня. Сегодня наш день получать письма, а почтальон ничего не приносил. Муж мой акуратен как солнце, но быть может случились какие-нибудь задержки по дороге…

Громкий звонок прервал её и вслед за ним Анна вошла в комнату, с пакетом в руках.

— Это принесли, сударыня, вам с проклятого телеграфа, сказала она, со страхом подавая пакет, точно боясь, что его разорвет в ее руках.

При слове телеграф миссис Марч схватила депешу, мигом пробежала глазами ее содержание и упала обратно в кресло, побелев так, как будто листок бумаги, дрожавший в ее руке, был смертоносным оружием, поразившим её прямо в сердце. Лори сбежал вниз с лестницы за водой, Мегги и Анна бросились поддерживать её, а Джо прочитала громко, испуганным голосом:

Миссис Марч:

Ваш муж опасно болен. Приезжайте скорее.

С. Голль.

«Белый Госпиталь Вашингтон.»

Мертвая тишина воцарилась в комнате. Самый день как будто внезапно померк и внезапно все словно переменилось для девочек, теснившихся вокруг матери, с чувством опасности, грозившей им потерею опоры и счастья их жизни. Миссис Марч очнулась скоро от обморока, перечла депешу еще раз и, протягивая руки к дочерям, сказала голосом, которого они никогда не могли забыть впоследствии: «Я поеду немедленно, но быть может опоздаю. Дети, дети мои! Помогите мне перенести это!»

И затем в комнате все затихло, только слышались подавленные всхлипывания, отрывочные слова утешения, и горькие вздохи, заливаемые горькими слезами. Анна первая пришла в себя, и с бессознательною мудростью подала всем пример мужества; она и работа были неразлучны и по ее правилам это было лучшим лекарством от всех печалей.

— Да сохранит Господь нашего милого барина! — Не стану тратить времени на пустые слезы, пойду, сударыня, готовить ваши вещи в дорогу, сказала она задушевно, отирая фартуком свое заплаканное лицо; и, пожав от души руку своей госпоже, она поспешила к делу, которое закипело в ее руках, работавших за троих.

— Она права; не время плакать теперь. Успокойтесь, детки, дайте мне все обдумать.

Бедняжки усиленно старались удержаться от слез, пока мать их. бледная, но овладевшая собой, подавляя горе, приводила в порядок свои мысли и соображала все нужное.

Где Лори? спросила она, собравшись с духом и порешив свой план действий.

— Я здесь, дорогая миссис Марч! Позвольте мне, ради Бога, помочь вам чем-нибудь! вскричал юноша, выбегая из соседней комнаты, куда он проскользнул незаметно, сознавая, что первая минута горя — святыня, которую не должно нарушать даже присутствием друга.

— Пошлите телеграмму, что я немедленно выезжаю. Первый поезд выходит рано утром; я поеду на нем.

— Не нужно ли еще чего? Лошадь моя оседлана, я могу съездить куда угодно и исполнить все, что прикажете, говорил он, и взгляд его выражал готовность устремиться по ее знаку хоть бы на край света.

— Доставьте письмо тетушке Марч. Джо, дай мне перо и бумагу.

Оторвав чистую страничку от своей рукописи, Джо положила её на столик, который пододвинула к матери, понимая хорошо, что на всем следует экономить и что деньги теперь будут нужнее, чем когда-либо и решая, что ее долг приберегать всякую мелочь для отца.

— Ну, отправляйтесь, голубчик; только не скачите сломя голову, в этом нет никакой надобности.

Предостережение миссис Марч однакоже пропало даром, не прошло и пяти минут после него, как Лори пронесся мимо окна, на своей верховой лошади, как вихрь.

— Джо, сбегай пожалуйста к миссис Кинг, предупреди её, что я не могу придти. Да принеси мне сперва сверху белье, надобно взять его по больше с собой, оно может пригодиться при уходе за больным; — больничные запасы не всегда бывают достаточны. Бетси, сходи к мистеру Лоренцу, попроси у него, от моего имени, бутылки две старого вина; для отца я не стыжусь просить, ему необходимо теперь все лучшее. Эмми, скажи Анне, чтобы она принесла сюда черный чемодан; Мегги, пойди помоги мне собрать мои вещи, у меня просто голова идет кругом.

Да и немудрено было закружиться голове бедной женщины, столько дум, забот и хлопот нахлынуло на нее разом. Мегги упрашивала мать пойти отдохнуть немного в ее комнату и предоставить сборы в дорогу ее попечениям. Все бегали и носились из угла в угол как сухие листья, подхваченные сердитых дыханием бури, и мир счастливого семейного быта был внезапно нарушен полученным клочком бумаги, как появлением зловещего призрака.

Мистер Лоренц пришел сам вместе с Бетси, с полными руками всякой всячины: он принес все, что только мог придумать послать больному. Добрый старик, кроме того, дружески предлагал взять под свое покровительство молодых девушек на время отсутствия их матери, что очень успокоило её. Вообще он был весь к ее услугам, начиная от своего халата и кончая им самим, в качестве провожатого, — он отдавал все в ее распоряжение. Но миссис Марч, не хотела и слышать допустить старика, в его лета, до такого утомительного путешествия; однакоже заметно было, что это предложение, когда он только что заговорил о нем, на минуту обрадовало её, и что она несколько пугалась мысли пуститься одна в такой далекий путь. Он уловил это мимолетное чувство, нахмурил свои густые брови, потер руки и быстро собрался уходить, говоря, что сейчас же вернется. Никому и в голову не пришло догадаться об его намерениях до той минуты, когда Мегги, пробегая через переднюю, с чашкою чая в одной руке и парою полотенец в другой, не наткнулась на входившего к ним м-ра Брука.

— Я был очень огорчен печальным известием мисс Марч, сказал он тоном участия, который проник до глубины ее души, в эту тяжелую минуту. Я пришел предложить себя в спутники вашей матушке. М-р Лоренц дает мне поручения в Вашингтон, и я буду очень счастлив, если могу быть ей там полезен. Полотенцы полетели на-пол я чашка чаю была весьма близка к той же участи, когда Мегги протянула свою руку Бруку, с таким выражением благодарности на лице, что он почувствовал, что был бы вознагражден с избытком, даже и не за такое ничтожное, как он говорил себе, пожертвование времени и спокойствия, какое он предлагал.

— Как вы все добры! Мама, конечно, согласится. А для нас будет большим утешением знать, что есть кому позаботиться о ней. Большое, большое спасибо вам! Мегги говорила серьёзно и совсем погрузилась в свои размышления, пока что-то неуловимое, светившееся в темных глазах, устремленных на неё, не заставило её вспомнить о стывшей в ее руке чашке чаю и поспешить в гостиную, где она сказала, что пойдет и позовет тотчас же свою мать. Все уже было улажено когда Лори возвратился с ответом от тетушки Марч, состоявшим из нужной суммы денег и нескольких строк, в которых она повторяла то, что часто говорила прежде; что она всегда находила безразсудством со стороны Марча его вступление в армию и постоянно предсказывала, что это не приведет ни к чему хорошему и надеется, что впредь будут больше слушаться ее советов. Миссис Марч отправила записку в камин, а приложение к ней — в свой кошелек, и принялась опять за укладку чемодана, сжав крепко свои губы, что конечно не ускользнуло бы от проницательности Джо, еслибы она находилась в комнате.

Короткое после-обеда быстро пролетело, все послы вернулись с разных сторон домой. Мегги и мать занялись спешным шитьем вещей, которые брались на дорогу. Бетси и Эмми хлопотали около чайного стола, Анна гладила и ей оставалось только «духомпухом» как говорила она, спроворить еще две-три манишки; одной Джо не доставало. Это начинало всех тревожить, потому что никогда нельзя было знать, какие фантазии могли придти ей в голову; Лори даже отправился на поиски за ней. Но вероятно они как-нибудь разошлись, потому что она возвратилась одна, в каком-то странном расположении духа, в котором проглядывала смесь удовольствия и страха, печали и радости, подстрекнувшее любопытство всей семьи не менее чем пачка ассигнаций, положенная ею на стол перед матерью, со словами «Вот и моя лепта на лечение папаши и на возвратный путь его домой!» — что было выговорено не без заметного волнения.

— Душа моя, где достала ты это? Двадцать пять долларов! Надеюсь, Джо, что ты не сделала никакой опрометчивости?

— Нет, деньги мои и добыты честно. Я не выпросила, не заняла и не украла их ни у кого. Я получила их в уплату за мою собственность и не думаю, чтобы вы за это побранили меня.

С этими словами она сняла шляпку и вызвала всеобщее удивление: ее роскошные косы были коротко обрезаны.

— Твои волосы! Твои чудные волосы! Ах, Джо, как это возможно? Твое единственное украшение. — Милая моя девочка, ведь это совершенно было не нужно. — Она совсем не похожа на мою старую Джо, но за это я еще крепче полюблю ее!

Таковы были восклицания, которые раздались ра зом из всех углов; одновременно с последним, принадлежавшим Бетси, та крепко прижала к себе остриженную голову; но Джо, стараясь принять равнодушный вид, который однако никого не обманул, прервала ее и, тряхнув темными вихрами, с напускным ухарством, сказала: — Ведь от этого судьба отечестна не страдает, так о чем же печалиться, Бетси. А для моего чванства так будет здоровее, я начинала чересчур кичиться моей гривой. Да и мозгу моему будет свежее без длинного меха; так легко и хорошо теперь голове, а парикмахер сказал, что когда волосы мои немного отростут, то станут виться сами собой, — это славно, удобно, легко причесываться и совершенно по-мужски. Мне это очень нравится. Пожалуйста, мама, возьмите деньги и давайте ужинать.

— Расскажи мне все в подробности. Мне это не совсем нравится, хотя я не могу порицать тебя, зная, как охотно ты пожертвовала твоим чванством, — как ты выразилась, — любви к отцу. Но, дорогая, ведь в этом необходимости не было, а я боюсь, что через несколько дней ты будешь раскаиваться, говорила миссис Марч.

— Никогда не буду раскаиваться! твердо возразила Джо, облегченная тем, что поступок ее не встретил окончательного осуждения.

— Как это пришло тебе в голову? спросила Эмми, для которой также неестественно показалось бы расстаться с своими хорошенькими кудряшками, как с головой.

— Очень просто, мне так хотелось сделать хоть что-нибудь для пана, объяснила Джо, пододвигаясь вместе с остальной компанией к чайному столу, потому что в молодые годы никакое горе не убивает аппетита, — занимать я также ненавижу, как и мама, просить денег вперед у тети Марч не хотелось, зная, как она всегда ворчит, когда ей приходится раскошеливаться. Мегги посылает четверть своего годового жалованья, которое ей удалось сберечь, у меня же ровно ничего не осталось, после моих последних покупок — я чувствовала себя такой негодной, — я готова была дать изрезать себя в кусочки, лишь бы достать денег.

— Напрасно ты упрекала себя в негодности — у тебя не было теплого платья и ты купила себе самое простое и необходимое на свои трудовые деньги, заметила мать с таким взглядом, от которого сердце Джо радостно встрепенулось.

— У меня не было и малейшей мысли остричься, когда я шла вдоль улицы, размышляя, что бы предпринять и чувствуя искушение забраться в эти богатые магазины и нахватать всего, что было бы нужно больному. Вдруг, проходя мимо парикмахерской, я увидала вывешенные на окне косы с обозначением их цен: одна черная коса, длиннее, но не такая густая, как моя, была оценена в сорок долларов. Мне тотчас же блеснула мысль, что у меня есть что продать — и я немедленно вошла, спросила покупают ли тут волосы и что дадут за мои.

— Не понимаю, как ты решилась на это, сказала Бетси жалобным тоном.

— Да тут страшного ничего не было, парикмахер маленький человечек, самого добродушного вида, — похожий на то, будто всю жизнь то и дело что помадится. Он сначала казался очень удивлен моим вопросом, вероятно не часто к нему заходят девочки с предложением продать свои косы. Он отвечал, что не нуждается в моих, потому что они не модного цвета и он покупает их не дорого, из первых рук. Говорил, что только обработка возвышает их стоимость и так далее, — все в этом роде. Время шло, я начинала бояться, что не так взялась за дело, и что из него ничего путного не выйдет, а вы знаете, как я ненавижу отказываться от того, что я раз задумала сделать. Я стала упрашивать его взять мои волосы и объяснила причину своей настойчивости. Это было глупо, нечего сказать, но это подействовало на него; я была очень взволнована, и рассказывала ему все с моей обычной бестолковостью; его жена услыхала и приняла мою сторону с большим участием:

— Согласись, Фома, сказала она: уважь молодую барышню. Право, я сделала бы тоже самое для нашего Джимми, будь у меня клок волос, годный на продажу.

— Кто же этот Джимми? полюбопытствовала Эмми, любившая знать все обстоятельно.

— Их сын, как говорила мне парикмахерша, — он тоже в армии. Вы не поверите, как подобные вещи сближают совершенно посторонних людей. Она все время разговаривала о нем, пока муж стриг меня, и это очень приятно развлекало меня.

— Неужели ты не почувствовала ни малейшего содрогания при первом прикосновении ножниц? спросила Мегги, слегка вздрагивая.

— Я взглянула на свои волосы и попрощалась с ними, пока парикмахер брал свои инструменты. Я никогда не плачусь над пустяками; но должна признаться, что я почувствовала что-то странное, когда увидала свои собственные косыньки, лежавшие на столе, а на голове своей ощупала, вот одну эту, жестокую щетку. Мне точно отняли руку или ногу. Жена парикмахера заметила должно быть, как я смотрела на них, она отделила прядочку волос и предложила её мне. Я отдам её вам, мама, пусть это будет воспоминанием о прошедшей славе; не думаю, чтобы когда-нибудь я снова обзавелась косой: так удобно с короткими волосами.

Миссис Марч взяла волнистую, каштановую прядь, свила её и положила в свой ящик, рядом с другой, коротенькой прядью седых волос. Она сказала только «брагодарствуй, душечка» — но на лице ее промелькнуло пто-то такое, что заставило девочек тотчас переменить тему разговора и завести по возможности спокойную речь о любезности м-ра Брука, о надежде на хорошую погоду на следующее утро, и о том счастливом времени, когда отец вернется отдыхать домой. Никому не хотелос идти спать, когда, в десять часов миссис Марч, окончив последний стежок своего шитья, произнесла обычное «пора, дети». Бетси подошла к фортепьяно и заиграла любимый гимн отца. Все начали-было храбро подтягивать, но голоса обрывались один за другим и Бетси оставлена была в одиночестве: она исполнила свое соло от всей души, так как для нее музыка была лучшим утешением.

— Ступайте спать, да не разговаривайте долго, завтра нужно подниматься рано и надо постараться заснуть скорее. Прощайте, милые мои, — сказала мать, когда гимн был окончен, и никто не возобновлял попытки продолжать музыку.

Девочки поцеловали мать и отправились к своим постелям в таком полнейшем молчании, как будто дорогой больной лежал, тут, в соседней комнате. Бетси и Эмми не замедлили заснуть, несмотря на все предшествовавшие волнения, но Мегги не спалось, она думала самые серьёзные думы, какие еще пришлось ей узнать в жизни. Джо лежала неподвижно, и сестра считала её спящей, пока тихое всхлипывание, не заставило ее спросить шопотом, дотронувшись до влажной щеки:

— Джо, что с тобой, душечка? О чем ты плачешь, о папе?

— Нет, теперь не о нем.

— О чем же?

— О моих волосах, протянула бедная Джо, тщетно стараясь заглушить свое горе подушкой.

Признание это не показалось Мегги ни странным, ни смешным; она нежно принялась целовать и ласкать опечаленную сестру.

— Я вовсе не раскаиваюсь, энергично протестовала Джо. Завтра я сделала бы тоже самое — если бы приходилось начинать с-изнова. Во мне бунтует только самолюбие и оно-то и заставляет меня так глупо макать. Пожалуйста, не говори никому, — теперь уже все прошло. Я думала вы все спите, потому и позволила себе всплакнуть немножко о моей утраченной красоте. Но отчего же ты не спишь?

— Не могу, мне как-то страшно, созналась Мегги.

— Думай о чем-нибудь хорошем, ты сейчас заснешь.

— Я уже старалась, но это только больше меня разгуливает.

— О чем же ты думала?

— О хорошеньких лицах, в особенности о красивых глазах. И Мегги улыбнулась про себя, в темноте.

— Какие тебе больше нравятся?

— Карие — иногда — но вообще, голубые лучше.

Джо засмеялась, но Мегги рассердилась и приказала ей замолчать; потом любезно обещала ей заняться завивкой ее волос, — а потом сон унес ее в воздушные замки.

Часы пробили полночь и в комнате все было тихо, когда женщина в белом неслышно обошла все кровати, поправляя здесь соскользнувшее одеяло, там съехавшую на-бок подушку, останавливая долгий любящий взор на всех этих спящих личиках и целуя их материнским поцелуем, равносильным благословению и молитве. Подойдя к окну, она раздвинула немного занавеску и заглянула в темноту; но в этот момент луна как раз выплыла из под облаков и выкатила свой круглый и добродушный лик, который, казалось, шептал в тишине: «успокойся, бедная! За облаками всегда скрывается свет!»