Глава IIРождество

В Рождество Джо проснулась первая, когда еще чуть светало.

Вспомнив обещание матери, она засунула руку под подушку и вытащила оттуда маленькую книжку, в красном сафьянном переплете. Книжка эта была хорошо знакома ей: то была старинная история лучшего из людей, и Джо не могла не сознаться, что лучшего руководителя для странника, отправляющагося в дальний жизненный путь, нельзя и желать.

Разбудив Мегги, она поздравила ее с праздником и посоветовала посмотреть, не лежит ли и у нее чего-нибудь под подушкой. Мегги нашла у себя книжку, совершенно такую же, только зеленую, и также с надписью, сделанною рукою матери. Надпись эта придавала в их глазах особенную цену подарку.

Проснулись, защебетали и Бетси с Эмми, также нашедшие у себя по книжке, одну — в малиновом, другую — в синем переплете. Пока сестры рассматривали подарки и рассуждали о них, восток заалел от лучей восходящего солнца.

Мегги, при всем своем маленьком тщеславии, была кроткая и набожная девочка. Она имела большое влияние на своих сестер и особенно на Джо, которая нежно любила ее и всегда слушалась ее советов, тем более, что Мегги умела давать их, не оскорбляя самолюбия своей сестры.

— Знаете ли что? начала она, глядя через голову Джо, присевшей к ней на постель, на две другие головки, в ночных чепцах, — мама желает, чтоб мы читали эти книжки и размышляли над ними. Начнем же сейчас. Ведь мы так и делали прежде: но с тех пор, как папа уехал, у нас происходила неурядица. Впрочем, делайте, как знаете, а я положу мою книжку к себе под подушку и буду каждое утро прочитывать в ней по страничке. Я знаю, что она меня многому научит, и что в тот день, когда я почитаю ее, я буду лучше.

Мегги, не откладывая, приступила к исполнению своего намерения. Джо, обняв ее и прижавшись щекой к ее щеке, читала вместе с ней и лицо ее приняло несвойственное ей выражение спокойствия и серьезности.

— Как это хорошо! Эмми, поди-ка сюда; будем и мы с тобой читать. Я объясню тебе то, чего ты не поймешь, — шепнула Бетси, увлеченная хорошей книгой и примером сестер.

— Как я рада, что моя книжка — синяя! сказала Эмми.

В продолжение нескольких минут в обеих комнатах слышалось только шуршанье переворачиваемых страниц и тихие голоса читавших, между тем как зимнее солнце, подкравшись к самым окнам, озарило светло-русые головки и серьёзные лица девочек, как бы целуя их и поздравляя с Рождеством.

— Где же мама, спросила Мегги, сходя, через полчаса, с лестницы, вместе с Джо, и желая поблагодарить мать за ее подарок.

— А Бог ее ведает. Приходил какой-то бедняк просить о помощи: ну, она сейчас же и пошла к нему. Ведь вы знаете ее — кусок изо рта, платье с плеча отдаст, если попросят бедные, — отвечала старая служанка Анна, жившая в семействе. Марчей с самого рождения Мегги и считавшаяся членом семьи.

— Она верно скоро возвратится. Приготовьте буттер-броды и все прочее, — распорядилась Мегги, указав взглядом на подарки, спрятанные в корзинке под софой, в ожидании удобной минуты для выставки их.

— А где же флакон с одеколоном, что Эмми дарит? прибавила она, ища глазами флакона.

Она унесла его наверх, чтоб навязать на него ленту или что-то в этом роде, — отвечала Джо, надев туфли, которые она дарила матери, и танцуя в них по комнате, чтоб сделать их мягче.

— А как хороши мои носовые платки! не правда ли? Анна выстирала и выгладила их, а я наметила, — хвасталась Бетси, любуясь не совсем ровными буквами, над которыми она много потрудилась.

— Посмотрите-ка: она наметила «Мама», вместо «М. М»! вот умора! — вскричала Джо, приподнимая один из платков.

— А разве это худо? Я полагала, что так будет лучше, потому что и у Мегги начальные буквы «М. М», а мне не хотелось бы, чтоб эти платки употреблял кто-нибудь другой, кроме мамы, пояснила Бетси, несколько сконфуженная.

— Так так, милая: прекрасная мысль! теперь уже наверное никто не ошибется. Я уверена, что и мама одобрит твою мысль, — успокоила ее Мегги, подмигнув Джо.

— Мама идет! спрячьте поскорее корзину! скомандовала Джо, услыхав стук отворяемой двери и шум шагов в передней.

Но в комнату торопливо вошла Эмми. При виде сестер, глядевших на нее, с удивлением, она заметно смутилась.

— Где ты была? что у тебя в руках? что ты прячешь? спросила Мегги, удивленная тем, что ленивая Эмми так рано выходила со двора. Она была в бурнусе, с накинутым на голову капюшоном.

— Не смейся, Джо. Мне стало совестно, что я такая жадная, хотела выгадать деньги для себя и я ходила променять маленький флакон на большой. Я отдала за него все мои деньги, — не без гордости прибавила она, показывая красивый флакон, добытый ею вместо прежнего, дешевого. Она так серьёзно относилась к сделанному ею над собой усилию, что Мегги дружески потрепала ее по плечу, а Джо объявила, что она — «козырь-девка». В эту минуту Бетси подбежала к окну и, сорвав самую пышную розу, украсила ею флакон.

— Мне стало стыдно моей жадности, после того, что мы читали и говорили сегодня утром; вот я и побежала поскорее переменить флакон, — пояснила Эмми. Теперь я вполне довольна, мой подарок лучше всех, — прибавила она, снова поддаваясь одной из своих слабостей.

Опять стукнула наружная дверь и опять корзинка с подарками отправилась под софу. Девочки проворно уселись за стол, будто в ожидании завтрака.

— Поздравляем с Рождеством, мама! Желаем еще много-много лет праздновать его, благодарствуйте за книги; мы уже читали их и будем читать каждый день, вскричали они хором.

— И вас поздравляю, милые дочки. Я очень рада, что вы уже читали ваши книжки, и надеюсь, что сдержите слово. Но мне нужно сказать вам несколько слов перед тем, что мы сядем за стол. Недалеко отсюда лежит бедная женщина, с новорожденным ребенком. Шестеро других детей сидят в кучке на одной постели, чтоб не замерзнуть, так как топить им не чем. Есть им также нечего, и старший мальчик прибегал ко мне сказать, что они погибают от голода и холода. Не отдадите ли вы им ваш завтрак для праздника? — спросила мистрисс Марч своих детей.

Девочки редко бывали так голодны, как в тот день: они уже около часа ждали завтрака, поэтому ни одна из них не отвечала тотчас; но колебание продолжалось только минуту и Джо первая вскричала:

— Как я рада, что мы еще не съели завтрака!

— Позволь мне мама, помочь тебе, отнести завтрак бедным малюткам, попросила Бетси.

— Я отдаю сливки и пышки, объявила Эмми, отказываясь с геройским мужеством от любимых предметов.

— Я знала, что вы это сделаете, сказала миссис Марч с довольной улыбкой. — Мы все понесем завтрак, а возвратившись, поедим хлеба с молоком. Мы вознаградим себя потом, за обедом.

Девочки проворно собрались и двинулись в путь. Было еще рано; прохожих на улицах, почти не встречалось и шествие их не возбудило ни-чьих насмешек.

Марчи вошли в бедную, почти пустую комнату, с разбитыми окнами, с пустым очагом. На постели, под лохмотьями, лежала больная женщина с плачущим младенцем, между тем как группа других детей, бледных и голодных, жалась друг к другу, прикрываясь старым стеганым одеялом.

При входе неожиданных гостей и принесенных ими кушаний, у детей широко раскрылись глаза, и посиневшие губы радостно улыбнулись.

— Это ангелы прилетели к нам! воскликнула бедная женщина, прослезившись от радости.

— Хороши ангелы, в бурнусах и сапогах! сказала Джо, вызвав этим замечанием общий смех.

Но, действительно, можно было подумать, что в бедную комнату явились, если не ангелы, то благодетельные феи. Анна, принесшая дров, затопила печку и завесила разбитые окна старым тряпьем и своею шалью. Миссис Марч напоила бедную женщину чаем и накормила овсяным супом, а главное успокоила ее обещанием не оставлять ее без помощи. Бедного малютку она одела и укутала с материнскою нежностью. Между тем девочки ее накрыли на стол, усадили детей около огня и стали кормить их, как голодных птенчиков, смеясь, болтая и стараясь понимать исковерканный английский язык, на котором говорило это семейство, переселившееся в Америку из Германии.

Малютки набивали себе рты и грели у огня красные руки, а девочки наши, глядя на их радость, позабывали, что у них самих еще не было во рту ни крохи в это утро. Но зато, с каким аппетитом позавтракали они, возвратившись домой, хлебом с молоком! Сознание, что они оставили за собой утешенную семью, сделало для них этот непраздничный завтрак вкуснее самых тонких блюд.

— Вот это значит любить ближнего более самого себя? А ведь оно приятно, сказала Мегги, раскладывая подарки, пока мать ее собирала наверху старые платья для бедного семейства Гуммель.

Хотя выставка подарков и не представляла особенно блестящей картины, но зато в ней выражалось много детской любви; притом же высокая ваза с розами, белыми маргаритками И кудрявыми виноградными лозами, стоявшая посреди стола, придавала ему праздничный вид.

— Идет! Бетси, начинай! Эмми отворяй двери. Ура! вскричала Джо, прыгая по комнате, между тем как Мегги побежала к дверям, чтобы торжественно подвести мать к почетному месту. Бетси заиграла веселый марш, Эмми настеж отворила дверь, а Мегги величественно ввела миссис Марч.

Подарки произвели желаемое действие вполне. Миссис Марч была удивлена и тронута; улыбаясь, с полными слез глазами, рассматривала она подарки и читала коротенькие надписи на них. Туфли были совсем по ноге; один из новых платков, надушенный одеколоном, тотчас же отправился в карман; роза была приколота к груди; красивые перчатки также оказались впору.

Много было смеха, поцелуев и объяснений в простом, теплом тоне семейной любви, который придает столько прелести этим домашним праздникам и делает воспоминание о них таким отрадным, когда наступает будничный труд!

Таким образом прошло все утро, а остаток дня был посвящен приготовлениям к вечеру. В этот день у Марчей готовился спектакль. Девочки, будучи слишком молоды для того, чтоб часто ходить в театр, и не довольно богаты для блестящей постановки домашних представлений, пустили в ход всю свою изобретательность и сами сделали все, в чем нуждались. Многие из их произведений были очень остроумно придуманы; тут были и гитары из папки, и античные лампады из формочек, в которых продается масло, оклеенных серебряной бумагой, и великолепные платья из старого ситца, сверкавшие блестками, добытыми на фабрике свинцовой посуды, от которой остаются целые груды этих дешевых бриллиантов; и латы, осыпанные теми же драгоценностями. Как водится при подобных случаях, вся мебель была перевернута вверх дном.

Так как мужчин не было между участниками спектакля, то мужские роли взялась исполнять Джо. С невыразимым удовольствием натягивала она на ноги пару крестьянских сапог, подаренных ей одною приятельницей, которая была знакома с одной дамой, знавшей одного актера. Эти сапоги, старая рапира, да потертый камзол, служивший одному художнику для манекена, были главными сокровищами Джо, и являлись на сцену при всяком случае. Малочисленность действующих лиц принуждала двух главных актеров к необычайной расторопности, и нельзя было не отдать справедливости усердию, с которым они разучивали по три и по четыре роли, переодеваясь в различные костюмы и еще, сверх того исполняли обязанности режиссера. Эти спектакли служили отличным упражнением для памяти и давали девочкам много часов мирного удовольствия, наполняя их досуги, которые иначе проходили бы, может-быть, в лени, скуке или менее полезных занятиях.

Вечером, двенадцать девочек сидели перед полосатым тиковым занавесом и ждали, с самым напряженным любопытством, когда он поднимется. За занавесом слышался шорох, шопот и хихиканье Эмми, которая не умела владеть собой, когда была в возбужденном состоянии. Но вот прозвонил колокольчик: занавеска раздвинулась и началось представление трагической оперы.

«Темный лес», о котором гласила афиша, изображался несколькими кустарниками в горшках, зеленым ковром на полу и гротом в глубине сцены. В гроте, сооруженном при помощи конторок и толстого ковра, была поставлена небольшая жаровня с угольями, над которой висел черный котелок, а над котелком стояла, наклонившись, старая колдунья. Сцена была темна и раскаленные уголья производили большой эффект, особенно когда колдунья открывала крышку котелка, из под которой вырывались клубы пара. Когда утих взрыв рукоплесканий, вызванный этой картиной, на сцену вышел большими шагами злодей Гуго, с черной бородой, в широкополой шляпе, надвинутой на глаза, в таинственном плаще и в огромных сапожищах. Он начал, в волнении, ходить по сцене, гремя шпагой, которая висела у него сбоку и хватаясь за лоб. Он пел, с дикими вскрикиваньями, о своей ненависти к Родриго и любви к Заре, и о своем невинном намерении убить первого, чтоб приобресть вторую. Грубый голос Гуго, прерываемый криками, когда чувство слишком обуревало его, производил потрясающее впечатление, и публика неистово хлопала каждый раз, когда он останавливался, чтобы перевести дух. Раскланявшись с видом актера, привыкшего возбуждать восторг, он подкрался к пещере и повелительным тоном вызвал оттуда колдунью Агарь: Эй! старуха, поди сюда!

Из пещеры выходит Мегги, с прядью белых конских волос на лбу; в красном полосатом платье, с клюкой и в плаще с кабалистическами знаками. Гуго требует, чтоб она дала ему зелья, которым он мог бы приворожить к себе Зару и умертвить Родриго. Агарь обещает и поет драматическое заклинание, вызывая духа, который должен принести ей приворотное зелье.

Раздаются мелодические аккорды и позади грота появляется небольшая фигура, в облаках белого газа, с блестящими крыльями, с золотистыми волосами, на которых лежит венок из роз. Дух потрясает жезлом и поет:

Я лечу, лечу Из воздушных сфер С среброликой луны. Я несу, несу Дорогой талисман, Чудодейственный.

Опустив к ногам колдуньи маленькую золотую бутылочку, дух исчезает.

Следует новое заклинание Агари и появление нового духа, но на этот раз уродливого, черного чертенка, который, прокаркав что-то в ответ на заклинание, бросает к ногам Гуго темную стклянку и, дико захохотав, исчезает. Гуго поет благодарение духам и, сунув стклянки в сапоги удаляется; Агарь же обращается к публике и объявляет, что Гуго убил когда-то ее друзей, за что она прокляла его и мстит ему, мешая всем его планам. На этом занавес опустился и публика принялась есть леденцы, рассуждая об игре актеров.

В зале долго раздавался стук молотка, прежде чем занавес снова поднялся. Публика терпеливо дожидалась, зная, что готовится великолепная декорация. Она не обманулась в своем ожидании. Декорация изображала высокую башню. Одно из окон ее освещено и сквозь белую гардину видна Зара, в прелестном голубом платье, с серебряными галунами. Она ждет Родриго, и вот он идет, в богатой одежде, в шляпе с перьями, из под которой падают каштановые локоны; с гитарой и в неизбежных сапожищах. Придя к башни, Родриго опускается на одно колено и поет нежную серенаду. Зара отвечает ему и, после музыкального разговора, соглашается бежать с ним. Начинается самая эффектная сцена всей пьесы.

Родриго вынимает веревочную лестницу о пяти ступенях, бросает наверх один конец ее и приглашает Зару спуститься. Зара боязливо спускается и уже опирается на плечо Родриго, готовая ступить на землю. Но вдруг — о горе! — Зара забыла подобрать свой шлейф: он зацепился за окно; башня пошатнулась и рухнула, погребя под своими развалинами несчастного Родриго и его спутницу.

Публика вскрикнула. Из под развалин торчали и дрыгали большие мужицкие сапоги, а вскоре появилось и голова, с золотистыми волосами, которая кричала:

— Ведь я говорила! разве я не говорила?

Но дон-Педро, жестокий отец, не растерялся: он выскочил на сцену и потащил свою дочь, торопливо говоря: «Не смейся, играй себе, как ни в чем не бывало!» Затем он напустился на Родриго и гневно изгнал его из государства. Но как ни был испуган Родриго падением башни, однако не струсил перед стариком и не уходил. Неустрашимость его ободрила и Зару, которая также решилась сопротивляться отцу. Дон-Педро велел заключить их обоях в симые отдаленные башни замка.

Явился маленький, толстенький слуга, с цепями, и увел узников; слуга был видимо испуган и забыл то, что должен был сказать.

В третьем акте декорация изображает залу замка. Является Агарь, чтобы спасти влюбленных и порешить Гуго.

Услыхав его шаги, она прячется. Входит Гуго, подливает зелья в два кубка с вином и зовет трусливого слугу:

— Отнеси эти кубки заключенным и скажи, что я сам сейчас приду к ним, — приказывает он ему.

Слуга отзывает его в сторону, чтобы сказать ему что-то, а тем временем Агарь подменивает кубки, ставя на место их другие, с безвредным напитком. Слуга уносит их. Один из кубков с ядом оставлен колдуньей на столе, для Гуго. Тот с жадностью осушает его, шатается и падает. Пока он умирает, Агарь поет чудную арию, в которой объявляет ему, что она подменила кубки.

Сцена эта была необычайно эффектна, хотя иным могло бы показаться, что внезапно рассыпавшиеся с головы злодея волны каштановых волос повредили общему впечатлению.

Гуго был вызван и, как вежливый кавалер, вывел с собой и Агарь, которая, своим пением, произвела более сильное впечатление, чем вся пьеса.

В четвертом акте Родриго, в отчаянии, хочет убить себя, полагая, что Зара изменила ему. Но в ту самую минуту, когда он уже направляет в свое сердце кинжал, под окном его раздается мелодическая песня, извещающая его, что Зара верна ему, но находится в опасности и он должен спасти ее. Ему бросают в окно ключ от его темницы и Родриго, в порыве восторга, разрывает свои узы и бежит выручать свою возлюбленную.

Пятый акт начинается бурной сценой между Зарой и ее отцом. Дон-Педро посылает свою дочь в монастырь, но она не хочет и слышать об этом. Она трогательно умоляет отца пощадить ее и, наконец, падает без чувств.

Вбегает Родриго и просит руки Зары, но отец отказывает, потому что Родриго беден. Они громко спорят и жестикулируют. Наконец, Родриго наклоняется, чтобы поднять и унести бесчувственную Зару.

В эту минуту входит слуга, держа в руках мешок и письмо от Агари, которая неизвестно куда скрылась. Колдунья пишет, что она завещает молодой чете огромные богатства и грозит отцу страшной судьбой, если он помешает счастью дочери.

Из открытого мешка сыплются червонцы и, сверкая, раскатываются по полу. Вид их смягчает сурового отца и он дает согласие на брак молодых людей. Все действующие лица поют веселый хор, влюбленные падают на колена; отец благословляет их и занавес опускается при оглушительных рукоплесканиях публики.

Крики и хлопанье не унимались несколько минут, и актеры были вызваны все до единого. Но в самый разгар восторга подпорки, на которых были поставлены задние ряды стульев, внезапно обрушились и публика попадала в самых смешных позах. Родриго и дон-Педро бросились на выручку и помогли упавшим выкарабкаться из-под стульев. Никто не ушибся, но от смеха никто не мог выговорить ни слова.

Когда успокоилось волнение, вызванное этим происшествием, явившаяся Анна объявила, что миссис Марч приглашает всех к ужину.

Приглашение это было сюрпризом для самих актеров; но еще больший сюрприз ожидал их в столовой. Войдя туда, они широко раскрыли глаза и остановились в немом. изумлении. Мать их любила иногда угощать их, но таких чудес, какие они увидели на этот раз, не бывало у них на столе со времен богатств. Тут были, и кремы, и пирожное, и фрукты, и французские конфекты; и посреди всех этих лакомств высились четыре вазы, с большими букетами тепличных цветов.

Миссис Марч любовалась удивлением своих дочерей.

— Не волшебница ли принесла все это? спросила Эмми.

— Не святые ли угодники позаботились о нас? сказала Бетси.

— Нет, это наша мама, решила Мегги, улыбнувшись, под седыми усами, молодой улыбкой.

— А я полагаю, что это тетя Марч расщедрилась, в припадке великодушие, предположила Джо.

— Ни одна не угадала. Это старый мистер Лоренц прислал вам, объявила миссис Марч.

— Как! дедушка маленького Лоренца? С чего ему вздумалось сделать это? Ведь мы незнакомы с ним, — удивилась Мегги.

— Анна рассказала его прислуге о вашем сегодняшнем завтраке, а прислуга передала это своему барину. Ему так понравился ваш поступок, что он вздумал наградить вас. Ведь это престранный старик. Он знавал моего отца, и поэтому написал мне сегодня после обеда самое любезное письмо, прося позволение выразить вам свое расположение присылкой угощения для этого торжественного дня. Отказаться было бы невежливо и вот теперь вы можете вознаградить себя за потерянный завтрак.

— Я уверена, что это его внучек подал ему такую благую мысль. Он славный мальчуган. Я очень желала бы познакомиться с ним, да и он, как кажется, не прочь бы от этого; но он застенчив, а эта чопорная Мегги не позволяет мне первой заговорить с ним, когда он проходит мимо нашего дома, — сказала Джо, накладывая себе с блюда порцию мороженого, которое быстро исчезало.

— Ты говоришь о ваших соседях, о тех, что живут в большом доме, рядом с вашим? спросила одна гостья. — Моя мама знает старого мистера Лоренца, но говорит, что он очень горд и ни с кем не знакомится. Он держит своего внука взаперти; отпускает его только кататься верхом или гулять с гувернером, и заставляет страшно много учиться. Мы приглашали его раз поиграть с нами, но он не пошел. Мама говорит, что он премиленький мальчик, хотя с нами, девочками, он как-то дичится.

— Как-то раз наша кошка забежала к ним, начала Джо, и он сам принес ее потом к нам. Тогда мы поболтали с ним через плетень и отлично сошлись. Мы потолковали о крикете, о том о сем, но когда Лоренц заметил, что к нам подходит Мегги, то сейчас же ушел. Я непременно познакомлюсь с ним; он скучает, я уверена, что он скучает, — заключила Джо самым положительным тоном.

— Мне тоже кажется, что он хороший мальчик; он держит себя очень прилично, и я ничего не имею против вашего знакомства с ним, — сказала миссис Марч. Он сам, принес к нам цветы, и я непременно пригласила бы его, еслиб знала, что он приходил; но я увидала его, когда он уже был на дворе. Он показался мне грустным. Должно быть он слышал, какое у нас шло веселье, а ему самому, быть может, скучно живется.

— Жаль, мама, что ты не пригласила его, сказала Джо, глубокомысленно рассматривая свои сапоги. — Впрочем, мы опять когда-нибудь будем представлять, и тогда он посмотрит или даже будет участвовать. То-то было бы весело!

— А ведь нам никогда еще не дарили букетов; какие чудные цветы! вскричала Мегги, любуясь дорогим букетом.

— Великолепные. Но все же мне больше нравятся розы моей Бетси, сказала миссис Марч, нюхая полузавявший букет, который был заткнут за ее пояс.

Бетси наклонилась и шепнула ей на ухо:

— Мне хотелось бы послать эти растения папе. Я боюсь, что он не так весело проводит Рождество, как мы.