Глава XXПризнания

У меня не достанет слов для описания свидания матери с детьми; такие часы приятно переживать, но очень трудно описывать и потому я предоставлю это воображению читателя; скажу только, что дом был преисполнен настоящей радости и что горячее желание Мегги сбылось: когда Бетси проснулась после долгого, благотворного сна, первые предметы, которые представились ее глазам, были именно распустившаяся роза и лицо матери. Будучи слишком слаба, чтобы удивляться чему бы то ни было, она только улыбнулась и покрепче прижалась к любящим объятиям, раскрывшимся для нее, чувствуя, что ее страстное желание, наконец, исполнилось. Потом она опять заснула, и девочки подсели к матери, потому что последняя не хотела выпустить худенькой ручки, которая цеплялась за нее, даже во сне. Анна «смастерила» удивительный завтрак для путешественницы, не находя возможности дать иной исход своим взволнованным чувствам, а Мегги и Джо кормили свою мать, как какие-нибудь добродетельные аисты, слушая, передаваемый ею шопотом, отчет о состоянии здоровья отца, об обещании мистера Брука остаться там и ухаживать за ним, о том, как из-за вьюги пришлось опоздать при возвращении домой, и какое неизъяснимое облегчение доставило ей утешительное лицо Лори, когда она, приехав совершенно измученная усталостью, беспокойством и холодом, — встретила его на станции.

Какой это был странный, и между тем приятный день! На дворе все блестело и сияло, все жители города повысыпали на улицу, чтобы приветствовать первый снег; но внутри знакомого нам домика все было спокойно и безмолвно, потому что все спали, измученные долгим бдением, повсюду в нем царствовала полнейшая тишина, пока сонная Анна сторожила у двери. С блаженным сознанием, что тяжелая гора свалилась с их плеч, Мегги и Джо сомкнули усталые глаза, и покоились как забитые бурей челноки, наконец безопасно укрывшиеся в надежной гавани. Миссис Марч не отходила от Бетси, и отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть, дотронуться до своего ребенку, нагнуться над ним, как наклоняется скупой над вновь обретенным сокровищем.

Между тем Лори отправился утешать Эмми и так хорошо рассказывал обо всем случившемся, что сама тетя Марч чуть не «расхныкалась» и даже ни разу не сказала: «ведь я вам говорила». Эмми выказала такую твердость в этом случае, что приходится полагать, что размышления ее в маленькой часовне принесли ей действительную пользу. Она живо отерла слёзы, сдержала свое нетерпение поскорее увидать мать и даже не подумала о бирюзовом колечке, между тем как старая лэди горячо согласилась с мнениям Лори, что она ведет себя, «как маленькая женщина — настоящий первый сорт». Даже Полли казался тронут, назвал ее «хорошей девочкой», и призвал благословение на ее пуговицы, а в довершение просил ее милую «выдти и погулять» — самым любезным тоном. Она очень охотно исполнила бы приглашение, чтобы воспользоваться прекрасным зимним днем; но, сделав открытие, что Лори едва держится на ногах после бессонной ночи, несмотря на свои мужественные усилия скрыть этот факт, она уговорила его полежать на диване, пока она напишет записку к матери. Эмми долго возилась с запиской и когда вернулась, то нашла его распростертым на диване, с руками, заложенными под голову и спящим крепким сном, между тем как тетя Марч, задернув занавески, тихо сидела подле него, в припадке необыкновенной благосклонности.

Через некоторое время они начали думать, что он не проснется до вечера, и едва ли это бы не случилось, если бы Эмми не разбудила его, радостно вскрикнув при виде своей матери. Вероятно, в этот день было много счастливых девочек в городе и его окрестностях, но я беру смелость решить, что Эмми была самая счастливая из всех них, когда она сидела на коленях у матери и поверяла ей все свои бедствия, осыпаемая утешениями и вознаграждениями в форме одобрительных улыбок и нежных ласк. Они сидели вдвоем в молельне, против существования которсй мать ничего не возражала, когда ей было объяснено ее назначение.

— Напротив, мне это очень нравится, милая, сказала она, переходя взглядом с пыльных четок на изношенную маленькую книжку и на прелестную картину, украшенную гирляндой зелени. Это очень хорошая мысль — завести себе такое место, куда бы можно было спокойно уходить, когда нас что-нибудь раздражает или огорчает. В жизни нам довольно часто приходится тяжело, но мы всегда можем перенести это, если найдем опору в своих душевных силах. Я думаю, что моя маленькая девочка убедилась в этом!

— Да, мама; и когда я возвращусь домой, я хочу отделить себе уголок в большом кабинете, чтобы было куда класть мои книги и также копию с этой картины, которую я старалась срисовать. Лицо матери вышло не хорошо, — оно такое чудное, что мне не под-силу его срисовать, но Младенец лучше удался, и Он мне очень нравится. Мне приятно думать, что и Он был когда-то маленьким ребенком, потому что так Он, как будто, ближе ко мне, и это меня утешает.

Пока Эмми, сидя на коленях у матери, показывала на улыбающийся лик младенца-Христа, миссис Марч увидела на ее левой ручке нечто, что заставило её улыбнуться. Она ничего не сказала, но Эмми поняла ее взгляд, и, помолчав с минуту, серьёзно сказала:

— Мне надо было поговорить с тобой об этом, но я совсем забыла. Сегодня тетя подарила мне кольцо; она позвала меня к себе, поцеловала, надела мне его на палец, сказала, что она гордится мной и хотела бы навсегда оставить меня при себе. Она дала мне это другое смешное колечко, чтобы бирюзовое не спадало, так как оно слишком велико. Мне бы хотелось носить их, мама; ты позволишь?

— Они очень хорошенькие, но я думаю, что ты еще слишком мала для таких украшений, Эмми, отвечала миссис Марч, смотря на пухлую рученку, с полоской небесно-голубых камней на четвертом пальце и красивым кольцом, состоящим из двух тонких золотых рук, соединенных вместе.

— Я постараюсь не быть тщеславной, сказала Эмми, я не думаю, чтобы мне хотелось носить их только потому, что они так красивы, но мне хочется это делать, как та девочка в сказке носила браслет — чтобы помнить об одной вещи.

— Ты хочешь сказать — о тёте Мач? сказала мать, смеясь.

— Нет, о том — чтобы не быть эгоисткой. — Эмми имела при этом такой серьёзный и искренний вид, что ее мать перестала смеяться, и внимательно выслушала ее маленький план. В последнее время я много думала о всех моих недостатках, и эгоизм — самый крупный из них; ну, так я хочу постараться вылечиться от него, если могу. Бетси со всем не эгоистка, поэтому все так и любят её и чувствуют такое горе при мысли потерять нашу «Тихочку». Никто бы и вполовину так не горевал, если бы я была больна, да, по правде, я и не стою этого; но мне бы хотелось, чтобы меня любили и сожалели обо мне друзья, и чтобы их у меня было много-много, поэтому я буду стараться быть похожей на Бетси. Я очень легко забываю свои решения, но если у меня всегда будет что-нибудь, что бы напоминало мне о них, мне кажется тогда я буду лучше помнить. Можно мне попробовать?

— Да; но я более доверяю твоему уголку в большой комнате. Впрочем, носи твое кольцо, милая, и делай, как знаешь; я думаю, тебе удастся, потому что искреннее желание быть хорошей составляет уж половину всего дела. Теперь мне надо вернуться к Бетси. Потерпи еще, девчурочка, и мы скоро возьмем тебя домой.

В этот вечер, пока Мегги писала отцу, чтобы сообщить о благополучном приезде путешественницы, Джо тихонько проскользнула наверх, в комнату Бетси, и, найдя мать на ее обыкновенном месте, остановилась, и, простояв с минуту с нерешительным взглядом, ерошила свои волосы беспокойным жестом.

— Что такое, милочка? спросила миссис Марч, протягивая ей руку с выражением, вызывавшим на доверие.

— Мне нужно сказать тебе одну вещь, мама.

— О Мэгги?

— Как ты скоро отгадала! Да, об ней, и хотя это пустяки, но все-таки оно мучает меня.

— Бетси спит; говори тихонько и рассказывай; надеюсь, что Моффат не бывал здесь? спросила миссис Марч быстро.

— Нет; я бы ему заперла дверь на нос, если бы он показался, возразила Джо, усаживаясь на полу у ног матери. — Прошлым летом Мегги оставила пару перчаток у Лоренцов, а ей возвратили только одну перчатку. Мы совсем забыли об этом, пока Тэдди не сказал мне, что она у мистера Брука. Он носил её в кармане жилета, и один раз она вывалилась оттуда; Тэдди начал смеяться над ним, и мистер Брук признался, что он любит Мегги, но не смеет сказать об этом, так как она так молода, а он так беден. Ну, разве это не ужасная вещь?

— Но, как ты полагаешь. Мегги думает о нем? спросила миссис Марч с беспокойным взглядом.

— Господи! Я не знаю никакого толка в любви и во всех этих глупостях! воскликнула Джо, с уморительной смесью участия и презрения. В романах девушки обыкновенно выказывают это тем, что вздрагивают, краснеют, падают в обморок, худеют и вообще ведут себя настоящими дурами. Ну а Мегги не делает ничего подобного; она ест, пьет и спит, как подобает разумному существу; прямо смотрит мне в лицо, когда я говорю об этом человеке, и только немножко краснеет, когда Тэдди издевается над влюбленными. Я ему запретила делать это, но он не слушается меня, как бы следовало.

— Так ты думаешь, что Мегги не интересуется Джоном?

— Кем? закричала Джо, подпрыгнув на месте.

— Мистером Бруком; я называю его теперь Джоном, в больнице мы мало-по-малу привыкли к этому и ему это нравится.

— Ох, Господи! Ты будешь на его стороне; он был очень добр к папе, и теперь ты не выгонишь его, а позволишь Мегги выдти за него замуж, если она захочет. Эдакая подлость! отправиться ухаживать за папой и вилять перед тобой, чтобы умаслить вас и заставить полюбить его, и Джо снова затеребила свои волосы в гневном смятении.

— Милая моя, не сердись, я тебе расскажу, как все это случилось. Джон поехал со мной по просьбе мистера Лоренца, и выказал такую преданность бедному папе, что мы не могли удержаться, чтобы не полюбить его. Он поступил совершенно честно и открыто относительно Мегги, потому что сказал нам прямо, что любит её, но намеревается хорошенько устроить свои дела, прежде чем просить её выдти за него замуж. Он желал только получить наше позволение на то, чтобы любить её, работать для нее и заслуживать право на ее любовь. Он действительно превосходный молодой человек, и мы не могли не выслушать его; но я не могла бы согласиться на то, чтобы Мегги приняла на себя подобного рода обязательство так рано.

— Конечно, нет; это было бы нелепо! Я так и знала, что тут затевается что-то не доброе; я чувствовала это, и теперь оказывается, что все еще хуже, чем я вообраи;ла. Хотела бы я, чтобы можно было мне самой жениться на Мегги, и спокойно оставить её дома.

Эта странная идея заставила улыбнуться миссис Марч; но затем она сказала серьёзно:

— Джо, я доверяю тебе, и не хочу, чтобы ты что-нибудь говорила Мегги теперь. Когда Джон вернется и я увижу их вместе, тогда мне будет легче судить об ее чувствах к нему.

— Да она-то увидит его чувства в этих прекрасных глазах, о которых она столько говорит, и тут-то ей и будет конец. У нее такое нежное сердце, что оно наверное растает, как масло на солнце, если кто-нибудь посмотрит на нее очень чувствительно. Она гораздо больше читала его коротенькие записочки, чем твои письма, и щипала меня, когда я говорила ей это, потом она любит карие глаза и вовсе не находит гадким имя «Джон», и вот теперь она возьмет да и влюбится, а затем — прощай покой, веселье и счастливые дни. Я уж вижу, куда дело идет! будут они носиться с своей любовью по всему дому, а нам придется только лавировать; Мегги будет совсем поглощена им и пропадет для меня; Брук зацепит где-нибудь состояние, увезет её и расстроит всю семью; нет, это разобьет мне сердце, как все это невыносимо отвратительно! Ох, Господи, отчего мы все не мальчики? Тогда бы не было никаких историй!

Джо оперлась подбородком о колени, в самой безутешной позе, и погрозила кулаком ненавистному Джону. Миссис Марч вздохнула, Джо быстро взглянула на нее с облегченным видом.

— И тебе это не нравится, мама? Как я рада? Прогоним его, откуда он пришел, и не скажем об этом ни слова Мегги, и пусть все идет так же прекрасно, как было до сих пор.

— Я напрасно вздохнула, Джо. Это совершенно естественно и справедливо, чтобы все вы обзавелись со временем собственными хозяйствами, но мне бы хотелось удержать своих девочек, как можно дольше, и мне жаль, что все это случилось так рано, потому что Мегги всего только семнадцать лет, и пройдет еще много времени, прежде чем Джон будет в состоянии пристроиться порядочно. Мы с твоим отцом согласились, что она не должна никаким образом связывать себя или выходить замуж прежде двадцати лет. Если они с Джоном любят друг друга, то они могут ждать, и тем проверить свою любовь. Она деликатна, и потому я нисколько не боюсь, чтоб она дурно поступила с ним. Моя прелестная, сердечная девочка! я надеюсь, чтэ все устроится счастливо для нее!

— Разве бы тебе не хотелось лучше, чтобы она вышла за богатого человека? спросила Джо, когда голос матери немного дрогнул при последних словах.

— Деньги очень хорошая и полезная вещь, Джо; и я надеюсь, что мои девочки никогда не будут слишком нуждаться в них, но и не слишком соблазняться ими. Мне было бы приятно знать, что Джон солидно пристроен к какому-нибудь хорошему делу, которое бы давало ему доход, достаточный для того, чтобы не делать долгов и устроить Мегги обезпеченную жизнь. Я совсем не имею претензии на великолепное состояние, высокое положение или громкое имя для моих дочерей. Если знатность и деньги придут вместе с любовью и хорошими качествами, я приму их с благодарностью и буду радоваться вашей счастливой судьбе; но я знаю но опыту, как много истинного счастия бывает в простом маленьком домишке, где заработывается хлеб насущный, а некоторые лишения придают прелесть редким удовольствиям; я рада, что Мегги начнет свое хозяйство скромно, так как, если я не ошибаюсь, она будет богата с другой стороны, обладая сердцем хорошего человека, а это гораздо ценнее всевозможных состояний.

— Я понимаю, мама, и совершенно согласна с этим; но я так разочаровалась насчет Мегги, я было положила, что она выйдет за Тэдди когда-нибудь. и всю свою жизнь проведет в роскоши. Разве бы это не было славно? спросила Джо с сияющим лицом.

— Ведь он моложе ее, как тебе известно, начала миссис Марч; но Джо перебила:

— О, это ничего не значит; он довольно солиден для своих лет, и такой высокий; он может вести себя совсем, как большой, если захочет. К тому же он богат, великодушен, добр и всех нас любит; ну, и, по-моему, это ужасная жалость, что мой план расстроен.

— Я думаю, что Лори еще не дорос до Мегги и теперь он еще слишком смахивает на флюгер, чтобы кому бы то ни было можно на него положиться. Не строй планов, Джо; предоставь времени, да собственным сердцам твоих друзей решить эти вопросы. В такие дела мы не можем безопасно вмешиваться. и лучше нам не забирать себе в голову всей этой «романической чепухи», как ты ее называешь, — а не то, пожалуй, еще испортим свои дружеские отношения.

— Хорошо, я не буду; только я ненавижу, когда все идет шиворот-на-выворот и спутывается, когда стоит только тут подстричь, да там подрезать, и все бы пошло как по маслу. Хотела бы я, чтобы мы могли носить на голове какие-нибудь железные обручи, которые бы не давали нам выростать. Но бутоны должны быть розами, а котята — кошками, — к сожалению!

— Что вы там толкуете о железных обручах и кошках? спросила Мегги, осторожно входя на цыпочках в комнату, с оконченным письмом в руке.

Просто, одна из моих глупостей. Я иду спать, иди и ты, Пегги, отвечала Джо, представляя собой воплощенное замешательство.

— Совсем как следует, прелестно написано. Пожалуйста, прибавь, что я шлю мой привет Джону, сказала миссис Марч, пробежав глазами письмо и возвращая его обратно.

— Ты называешь его Джоном? спросила Мегги, улыбаясь и глядя в глаза матери своими невинными глазами.

— Да, он был нам настоящим сыном и мы очень полюбили его, возразила миссис Марч, отвечая на ее взгляд испытующим взором.

— Я рада этому; он такой одинокий. Покойной ночи, милая мама. Как невыразимо приятно, что ты здесь, спокойно отвечала Мегги.

Мать поцеловала ее очень нежно, и когда она вышла, миссис Марч сказала про себя, со смесью удовольствия и сожаления. Она еще не любит Джона теперь, но скоро научится любить.