VII

Мальц был франкфуртский литератор 30-х годов, который в своих коротеньких и легко набросанных комедийках, писанных на местном наречии, выводил— с забавным и бойким, хотя и не глубоким юмором,— местные, франкфуртские типы. Оказалось, что Джемма читала точно превосходно— совсем по-актёрски. Она оттеняла каждое лицо и отлично выдерживала его характер, пуская в ход свою мимику, унаследованную ею вместе с итальянскою кровью; не щадя ни своего нежного голоса, ни своего прекрасного лица, она— когда нужно было представить либо выжившую из ума старуху, либо глупого бургомистра,— корчила самые уморительные гримасы, ежила глаза, морщила нос, картавила, пищала… Сама во время чтения она не смеялась; но когда слушатели (за исключением, правда, Панталеоне: он тотчас с негодованием удалился, как только зашла речь о quel ferroflucto Tedesco), когда слушатели прерывали её взрывом дружного хохота,— она, опустив книгу на колени, звонко хохотала сама, закинув голову назад, и чёрные её кудри прыгали мягкими кольцами по шее и по сотрясённым плечам. Хохот прекращался— она тотчас поднимала книгу и, снова придав чертам своим надлежащий склад, серьёзно принималась за чтение. Санин не мог довольно надивиться ей; его особенно поражало то, каким чудом такое идеально-прекрасное лицо принимало вдруг такое комическое, иногда почти тривиальное выражение? Менее удовлетворительно читала Джемма роли молодых девиц— так называемых «jeunes premieres»; особенно любовные сцены не удавались ей; она сама это чувствовала и потому придавала им лёгкий оттенок насмешливости, словно она не верила всем этим восторженным клятвам и возвышенным речам, от которых, впрочем сам автор воздерживался— по мере возможности.

Санин не заметил, как пролетел вечер, и только тогда вспомнил о предстоявшем путешествии, когда пасы пробили десять часов. Он вскочил со стула, как ужаленный.

—Что с вами?— спросила фрау Леноре.

— Да я должен был сегодня уехать в Берлин— и уже место взял в дилижансе!

—А когда отходит дилижанс?

—В половине одиннадцатого!

—Ну, так вы уже не успеете,— заметила Джемма,— оставайтесь… я ещё почитаю.

—Вы все деньги заплатили или только задаток дали?— полюбопытствовала фрау Леноре.

—Все!— с печальной ужимкой возопил Санин.

Джемма посмотрела на него, прищурив глаза,— и рассмеялась, а мать её побранила.

—Молодой человек попусту деньги затратил, а ты смеёшься!

—Ничего,— отвечала Джемма,— это его не разорит, а мы постараемся его утешить. Хотите лимонаду?

Санин выпил стакан лимонада, Джемма снова принялась за Мальца— и всё опять пошло как по маслу.

Часы пробили двенадцать. Санин стал прощаться.

—Вы теперь несколько дней должны остаться во Франкфурте,— сказала ему Джемма,— куда вам спешить? Веселей в другом городе не будет.— Она помолчала.— Право, не будет,— прибавила она и улыбнулась. Санин ничего не отвечал и подумал, что в силу пустоты своего кошелька ему поневоле придётся остаться во Франкфурте, пока не придёт ответ от одного берлинского приятеля, к которому он собирался обратиться за деньгами.

—Оставайтесь, оставайтесь,— промолвила и фрау Леноре.— Мы познакомим вас с женихом Джеммы, господином Карлом Клюбером. Он сегодня не мог прийти, потому что он очень занят у себя в магазине… Вы, наверное, видели на Цейле самый большой магазин сукон и шёлковых материй? Ну, так он там главным. Но он очень будет рад вам отрекомендоваться.

Санина это известие— бог ведает почему— слегка огорошило. «Счастливчик этот жених!»— мелькнуло у него в уме. Он посмотрел на Джемму— и ему показалось, что он подметил насмешливое выражение в её глазах.

Он начал раскланиваться.

—До завтра? Не правда ли, до завтра?— спросила фрау Леноре.

—До завтра!— произнесла Джемма не вопросительным, а утвердительным тоном, как будто это иначе и быть не могло.

—До завтра!— отозвался Санин.

Эмиль, Панталеоне и пудель Тарталья проводили его до угла улицы. Панталеоне не утерпел, чтобы не выразить своего неудовольствия по поводу Джеммина чтения.

—Как ей не стыдно! Кривляется, пищит— una carricaturа! Ей бы Меропу представлять или Клитемнестру— нечто великое, трагическое, а она передразнивает какую-то скверную немку! Этак и я могу… Мерц, керц, смерц,— прибавил он хриплым голосом, уткнув лицо вперёд и растопыря пальцы. Тарталья залаял на него, а Эмиль расхохотался. Старик круто повернул назад.

Санин возвратился в гостиницу «Белого лебедя» (он оставил там свои вещи в общей зале) в довольно смутном настроении духа. Все эти немецко-французско-итальянские разговоры так и звенели у него в ушах.

—Невеста!— шептал он, уже лёжа в постели в отведённом ему скромном номере.— Да и красавица же! Но к чему я остался?

Однако на следующий день он послал письмо к берлинскому приятелю.