XLI

Вот что думал Санин, ложась спать; но что он подумал на следующий день, когда Марья Николаевна нетерпеливо постучала коралловой ручкой хлыстика в его дверь, когда он увидел её на пороге своей комнаты— с шлейфом тёмно-синей амазонки на руке, с маленькой мужской шляпой на крупно заплетённых кудрях, с откинутым на плечо вуалем, с вызывающей улыбкой на губах, в глазах, на всём лице,— что он подумал тогда— об этом молчит история.

—Ну? готовы?— прозвучал весёлый голос.

Санин застегнул сюртук и молча взял шляпу. Марья Николаевна бросила на него светлый взгляд, кивнула головою и быстро побежала вниз по лестнице. И он побежал вслед за нею.

Лошади стояли уже на улице перед крыльцом. Их было три: золотисто-рыжая чистокровная кобыла с сухой, оскалистой мордой, чёрными глазами навыкате, с оленьими ногами, немного поджарая, но красивая и горячая как огонь— для Марьи Николаевны; могучий, широкий, неcколько тяжёлый конь, вороной, без отмет— для Санина; третья лошадь назначалась груму. Марья Николаевна ловко вскочила на свою кобылу… Та затопала ногами и завертелась, отделяя хвост и поджимая круп, но Марья Николаевна (отличная наездница!) удержала её на месте: нужно было проститься с Полозовым, который, в неизменной своей фесе и в шлафроке нараспашку, появился на балконе и махал оттуда батистовым платочком, нисколько, впрочем, не улыбаясь, а скорее хмурясь. Взобрался и Санин на своего коня; Марья Николаевна отсалютовала г-ну Полозову хлыстиком, потом ударила им свою лошадь по выгнутой и плоской шее: та взвилась на дыбы, прыгнула вперёд и пошла щепотким, укрощённым шагом, вздрагивая всеми жилками, собираясь на мундштуке, кусая воздух и порывисто фыркая. Санин ехал сзади и глядел на Марью Николаевну: самоуверенно, ловко и стройно покачивался её тонкий и гибкий стан, тесно и вольно охваченный корсетом. Она обернула голову назад и подозвала его одними глазами. Он поравнялся с нею.

—Ну, вот видите, как хорошо,— сказала она.— Я вам говорю напоследях, перед разлукой: вы прелесть— и раскаиваться не будете.

Выговорив эти последние слова, она несколько раз повела головою сверху вниз, как бы желая подтвердить их и дать ему почувствовать их значение.

Она казалась до того счастливой, что Санин просто удивлялся; у неё на лице появилось даже то степенное выражение, какое бывает у детей, когда они очень… очень довольны.

Шагом доехали они до недалёкой заставы, а там пустились крупной рысью по шоссе. Погода была славная, прямо летняя; ветер струился им навстречу и приятно шумел и свистал в их ушах. Им было хорошо: сознание молодой, здоровой жизни, свободного, стремительного движения вперёд охватывало их обоих; оно росло с каждым мигом.

Марья Николаевна осадила свою лошадь и опять поехала шагом; Санин последовал её примеру.

—Вот,— начала она с глубоким, блаженным вздохом,— вот для этого только и стоит жить. Удалось тебе сделать, чего тебе хотелось, что казалось невозможным,— ну и пользуйся, душа, по самый край!— Она провела рукой себе по горлу поперёк.— И каким добрым человек тогда себя чувствует! Вот теперь я… какая добрая! Кажется, весь свет бы обняла. То есть нет, не весь свет!.. Вот этого я бы не обняла.— Она указала хлыстиком на пробиравшегося сторонкой нищенски одетого старика.— Но осчастливить его я готова. Нате, возьмите,— крикнула она громко по-немецки и бросила к его ногам кошелёк. Увесистый мешочек (тогда ещё портмоне в помину не было) стукнул о дорогу. Прохожий изумился, остановился, а Марья Николаевна захохотала и пустила лошадь вскачь.

—Вам так весело верхом ездить?— спросил Санин, догнав её.

Марья Николаевна опять разом осадила свою лошадь: она иначе её не останавливала.

—Я хотела только уехать от благодарности. Кто меня благодарит— удовольствие моё портит. Ведь я не для него это сделала, а для себя. Как же он смеет меня благодарить? Я не расслышала, о чём вы меня спрашивали.

—Я спрашивал… я хотел знать, отчего вы сегодня так веселы?

—Знаете что,— промолвила Марья Николаевна: она либо опять не расслышала Санина, либо не почла за нужное отвечать на его вопрос.— Мне ужасно надоел этот грум, который торчит за нами и который, должно быть, только и думает о том, когда, мол, господа домой поедут? Как бы от него отделаться?— Она проворно достала из кармана записную книжечку.— Послать его с письмом в город? Нет… не годится. А! вот как! Это что такое впереди? Трактир?

Санин глянул, куда она указывала.

—Да, кажется, трактир.

—Ну и прекрасно. Я прикажу ему остаться в этом трактире— и пить пиво, пока мы вернёмся.

—Да что он подумает?

—А нам что за дело! Да он и думать не будет; будет пить пиво— и только. Ну, Санин (она в первый раз названа его по одной фамилии),— вперёд, рысью!

Поравнявшись с трактиром, Марья Николаевна подозвала грума и сообщила ему, что она от него требовала. Грум, человек английского происхождения и английского темперамента, молча поднёс руку к козырьку своей фуражки, соскочил с лошади и взял её под уздцы.

—Ну, теперь мы— вольные птицы!— воскликнула Марья Николаевна.— Куда нам ехать— на север, на юг, на восток, на запад? Смотрите— я как венгерский король на коронации (она указала концом хлыста на все четыре стороны света). Все наше! Нет, знаете что: видите, какие там славные горы— и какой лес! Пойдёмте туда, в горы, в горы!