XXIX

Если бы Джемма объявила, что привела с собою холеру или самую смерть, фрау Леноре, должно полагать, не могла бы с большим отчаянием принять это известие. Она немедленно села в угол, лицом к стене,— и залилась слезами, почти заголосила, ни дать ни взять русская крестьянка над гробом мужа или сына. На первых порах Джемма до того смутилась, что даже не подошла к матери— и остановилась, как статуя, посреди комнаты; а Санин совсем потерялся— хоть самому удариться в слёзы! Целый час продолжался этот безутешный плач, целый час! Панталеоне почёл за лучшее запереть наружную дверь кондитерской, как бы кто чужой не вошёл— благо, пора стояла ранняя. Старик сам чувствовал недоумение— и во всяком случае не одобрял поспешности, с которой поступили Джемма и Санин, а, впрочем, осуждать их не решался и готов был оказать им покровительство— в случае нужды: уж очень не любил он Клюбера! Эмиль считал себя посредником между своим другом и сестрой— и чуть не гордился тем, что как это все превосходно удалось! Он никак не в состоянии был понять, чего фрау Леноре так убивается, и в сердце своём он тут же решил, что женщины, даже самые лучшие, страдают отсутствием сообразительной способности! Санину приходилось хуже всех. Фрау Леноре поднимала вопль и отмахивалась руками, как только он приближался к ней,— и напрасно он попытался, стоя в отдалении, несколько раз громко воскликнуть: «Прошу руки вашей дочери!» Фрау Леноре особенно досадовала на себя за то, что «как могла она быть до того слепою— и ничего не видеть!» «Был бы мой Джиован Баттиста жив,— твердила она сквозь слёзы,— ничего бы этого не случилось!»— «Господи, что же это такое?— думал Санин,— ведь это глупо наконец!» Ни сам он не смел взглянуть на Джемму, ни она не решалась поднять на него глаза. Она ограничивалась тем, что терпеливо ухаживала за матерью, которая сначала и её отталкивала…

Наконец, мало-помалу буря утихла. Фрау Леноре перестала плакать, дозволила Джемме вывести её из угла, куда она забилась, усадить её в кресло возле окна и дать ей напиться воды с флёрдоранжем; дозволила Санину— не приблизиться… о нет!— но по крайней мере остаться в комнате (прежде она все требовала, чтобы он удалился) и не перебивала его, когда он говорил. Санин немедленно воспользовался наступившим штилем— и выказал красноречие изумительное: едва ли бы сумел он с таким жаром и с такой убедительностью изложить свои намерения и свои чувства перед самой Джеммой. Эти чувства были самые искренние, эти намерения— самые чистые, как у Альмавивы в «Севильском цирюльнике». Он не скрывал ни от фрау Леноры, ни от самого себя невыгодной стороны этих намерений; но эти невыгоды были только кажущиеся! Правда: он чужестранец, с ним недавно познакомились, не знают ничего положительного ни об его личности, ни об его средствах; но он готов привести все нужные доказательства того, что он человек порядочный и не бедный; он сошлётся на самые несомненные свидетельства своих соотчичей! Он надеется, что Джемма будет счастлива с ним и что он сумеет усладить ей разлуку с родными!.. Упоминовение разлуки— одно это слово «разлука»— чуть было не испортило всего дела… Фрау Леноре так и затрепетала вся и заметалась… Санин поспешил заметить, что разлука будет только временная— и что, наконец, быть может, её не будет вовсе!

Красноречие Санина не пропало даром. Фрау Леноре начала взглядывать на него, хотя все ещё с горечью и упреком, но уже не с прежним отвращением и гневом; потом она позволила ему подойти и даже сесть возле неё (Джемма сидела по другую сторону); потом она стала упрекать его— не одними взорами, но словами, что уже означало некоторое смягчение её сердца; она стала жаловаться, и жалобы её становились все тише и мягче; они чередовались вопросами, обращёнными то к дочери, то к Санину; потом она позволила ему взять её за руку и не тотчас отняла её… потом она заплакала опять— но уже совсем другими слезами… потом она грустно улыбнулась и пожалела об отсутствии Джиован Баттиста, но уже в другом смысле, чем прежде… Прошло ещё мгновенье— и оба преступника, Санин и Джемма, уже лежали на коленях у ног её, и она клала им поочерёдно свои руки на головы; прошло другое мгновенье— и они уже обнимали и целовали её, и Эмиль, с сияющим от восторга лицом, вбежал в комнату и тоже бросился к тесно сплочённой группе.

Панталеоне глянул в комнату, ухмыльнулся и нахмурился в одно и то же время— и, отправившись в кондитерскую, отпер наружную дверь.