VI

Но не голосом Джеммы— ею самою любовался Санин. Он сидел несколько позади и сбоку и думал про себя, что никакая пальма— даже в стихах Бенедиктова, тогдашнего модного поэта,— не в состоянии соперничать с изящной стройностью её стана. Когда же она, на чувствительных нотках, возводила кверху глаза— ему казалось, что нет такого неба, которое не разверзлось бы перед таким взором. Даже старик Панталеоне, который, прислонясь плечом к притолке двери и уткнув подбородок и рот в просторный галстух, слушал важно, с видом знатока,— даже тот любовался лицом прекрасной девушки и дивился ему— а, кажется, должен был он к нему привыкнуть! Окончив свои дуэттино с дочерью, фрау Леноре заметила, что у Эмилио голос отличный, настоящее серебро, но что он теперь вступил в тот возраст, когда голос меняется (он действительно говорил каким-то беспрестанно ломавшимся басом), и что по этой причине ему запрещено петь; а что вот Панталеоне мог бы, в честь гостя, тряхнуть стариной! Панталеоне тотчас принял недовольный вид, нахмурился, взъерошил волосы и объявил, что он уже давно всё это бросил, хотя действительно мог в молодости постоять за себя,— да и вообще принадлежал к той великой эпохе, когда существовали настоящие, классические певцы— не чета теперешним пискунам!— и настоящая школа пения; что ему, Панталеоне Чиппатола из Варезе, поднесли однажды в Модене лавровый венок и даже по этому случаю выпустили в театре несколько белых голубей; что, между прочим, один русский князь Тарбусский— «il principe Tarbusski»,— с которым он был в самых дружеских отношениях, постоянно за ужином звал его в Россию, обещал ему горы золота, горы!.. но что он не хотел расстаться с Италией, с страною Данта— il paese del Dante!— Потом, конечно, произошли… несчастные обстоятельства, он сам был неосторожен… Тут старик перервал самого себя, вздохнул глубоко раза два, потупился— и снова заговорил о классической эпохе пения, о знаменитом теноре Гарсиа, к которому питал благоговейное, безграничное уважение.

«Вот был человек!— воскликнул он.— Никогда великий Гарсиа— „il gran Garsia“— не унижался до того, чтобы петь, как теперешние теноришки— tenoracci— фальцетом: всё грудью, грудью, voce di petto, si» Старик крепко постучал маленьким засохшим кулачком по собственному жабо! "И какой актёр! Вулкан, signopi miei, вулкан, un Vesuvio! Я имел честь и счастье петь вместе с ним в опере dell’illustrissimo maestro Россини— в «Отелло»! Гарсиа был Отелло— я был Яго— и когда он произносил эту фразу…

Тут Пантелеоне стал в позитуру и запел дрожавшим и сиплым, но всё ещё патетическим голосом: