XXXIII

От Франкфурта до Висбадена теперь по железной дороге менее часа езды; в то время экстра-почта поспевала часа в три. Лошадей меняли раз пять. Полозов не то дремал, не то так покачивался, держа сигару в зубах, и говорил очень мало; в окошко не выглянул ни разу: живописными видами он не интересовался и даже объявил, что «природа— смерть его!». Санин тоже молчал и тоже не любовался видами: ему было не до того. Он весь отдался размышлениям, воспоминаниям. На станциях Полозов аккуратно расплачивался, замечал время по часам и награждал почтальонов — мало или много, смотря по их усердию. На полдороге он достал из короба с съестными припасами два апельсина и, выбрав лучший, предложил Санину другой. Санин пристально поглядел на своего спутника— и вдруг рассмеялся.

—Чему ты?— спросил тот, старательно отдирая своими короткими белыми ногтями кожу с апельсина.

—Чему?— повторил Санин.— Да нашему с тобой путешествию.

—А что?— переспросил Полозов, пропуская в рот один из тех продольных ломтиков, на которые распадается мясо апельсина.

—Очень оно уже странно. Вчера я, признаться, так же мало думал о тебе, как о китайском императоре, а сегодня я еду с тобой продавать моё имение твоей жене, о которой тоже не имею малейшего понятия.

—Всяко бывает,— отвечал Полозов.— Ты только поживи подольше— всего насмотришься. Например можешь ты себе представить меня подъезжающим на ординарцы? А я подъезжал; а великий князь Михаил Павлович скомандовал: «Рысью, рысью этого толстого корнета! Прибавь рыси!»

Санин почесал у себя за ухом.

—Скажи мне, пожалуйста, Ипполит Сидорыч, какова твоя жена? Нрав у ней каков? Мне ведь это нужно знать.

—Ему хорошо командовать: «рысью!»— с внезапной запальчивостью подхватил Полозов,— а мне-то… мне-то каково? Я и подумал: возьмите вы себе ваши чины да эполеты— ну их с богом! Да… ты о жене спрашивал? Что— жена? Человек, как все. Пальца ей в рот не клади— она этого не любит. Главное, говори побольше… чтобы посмеяться было над чем. Про любовь свою расскажи, что ли… да позабавней, знаешь.

—Как позабавней?

—Да так же. Ведь ты мне сказывал, что влюблён, жениться хочешь. Ну вот, ты это и опиши.

Санин обиделся.

—Что же в этом ты находишь смешного?

Полозов только глазами повёл. Сок от апельсина тёк по его подбородку.

—Это твоя жена тебя во Франкфурт за покупками посылала?— спросил Санин спустя немного времени.

—Она самая.

—Какие же это покупки?

—Известно: игрушки.

—Игрушки? разве у тебя есть дети?

Полозов даже посторонился от Санина.

—Вона! С какой стати у меня будут дети? Женские колифишэ … Уборы. По части туалета.

—Ты разве в этом толк знаешь?

—Знаю.

—Как же ты мне говорил, что ни во что женино не входишь?

—В другое не вхожу. А это… ничего. От скуки— можно. Да и жена вкусу моему верит. Я ж и торговаться лих.

Полозов начинал говорить отрывисто; он уже устал.

—И очень жена твоя богата?

—Богата-то богата. Только больше для себя.

—Однако, кажется, и ты пожаловаться не можешь?

—На то я муж. Ещё бы мне не пользоваться! И полезный же я ей человек! Ей со мной— лафа! Я— удобный!

Полозов утёр лицо фуляром и тяжело фукнул: «Пощади, дескать; не заставляй ещё произносить слова. Видишь, как оно мне трудно».

Санин оставил его в покое— и снова погрузился в размышления.

Гостиница в Висбадене, перед которой остановилась карета, уже прямо смахивала на дворец. Колокольчики немедленно зазвонили в её недрах, поднялась суетня и беготня; благообразные люди в чёрных фраках запрыгали у главного входа; залитый золотом швейцар с размаху отворил дверцы кареты.

Как некий триумфатор высадился Полозов и начал подниматься по устланной коврами и благовонной лестнице. К нему подлетел человек, тоже отлично одетый, но с русским лицом— его камердинер. Полозов заметил ему, что впредь будет всегда брать его с собою, ибо, накануне, во Франкфурте, его, Полозова, оставили на ночь без тёплой воды! Камердинер изобразил ужас на лице— и, проворно наклонясь, снял с барина калоши.

—Марья Николаевна дома?— спросил Полозов.

—Дома-с. Изволят одеваться. У графини Ласунской изволят обедать.

—А! у этой!.. Стой! Там вещи в карете, все вынь сам и внеси. А ты, Дмитрий Павлович,— прибавил Полозов,— возьми себе комнату да через три четверти часа и приходи. Пообедаем вместе.

Полозов поплыл дальше, а Санин спросил себе номер попроще— и, приведя туалет свой в порядок да отдохнув немножко, отправился в громадный апартамент, занимаемый его светлостью (Durсhlаuсht) князем фон Полозоф.

Он застал этого «князя» восседающим на роскошнейшем бархатном кресле посреди великолепнейшего салона. Флегматический приятель Санина успел уже ванну взять и облачиться в богатейший атласный шлафрок; на голову он надел малиновую феску. Санин приблизился к нему и некоторое время рассматривал его. Полозов сидел неподвижно, как идол; даже лица в его сторону не повернул, даже бровью не повёл, звука не издал. Зрелище было поистине величественное! Полюбовавшись им минуты с две, Санин хотел было заговорить, нарушить эту священную тишину— как вдруг дверь из соседней комнаты растворилась и на пороге появилась молодая, красивая дама в белом шёлковом платье, с чёрными кружевами, в бриллиантах на руках и на шее— сама Марья Николаевна Полозова. Её густые русые волосы падали с обеих сторон головы— заплетёнными, но не подобранными косами.