XXX

Переход от отчаяния— к грусти, а от неё к «тихой резиньяции» совершился довольно скоро в фрау Леноре; но и эта тихая резиньяция не замедлила превратиться в тайное довольство, которое, однако, всячески скрывалось и сдерживалось ради приличия. Санин с первого дня знакомства пришёлся по нутру фрау Леноре; свыкшись с мыслию, что он будет её зятем, она уже не находила в ней ничего особенно неприятного, хотя и считала долгом сохранять на лице своём несколько обиженное… скорей озабоченное выражение. К тому же все, что произошло в последние дни, было так необычайно… Одно к одному! Как женщина практическая и как мать, фрау Леноре почла также своим долгом подвергнуть Санина разнообразным вопросам, и Санин, который, отправляясь утром на свидание с Джеммой, и в помыслах не имел, что он женится на ней,— правда он ни о чём тогда не думал, а только отдавался влечению своей страсти,— Санин с полной готовностью и, можно сказать, с азартом вошёл в свою роль, роль жениха, и на все расспросы отвечал обстоятельно, подробно, охотно. Удостоверившись, что он настоящий, природный дворянин, и даже несколько удивившись тому, что он не князь, фрау Леноре приняла серьёзный вид и— «предупредила его заранее», что будет с ним совершенно бесцеремонно откровенна, потому что к этому принуждает её священная обязанность матери!— на что Санин отвечал, что он от неё иного не ожидал, и сам её убедительно просит не щадить его!

Тогда фрау Леноре заметила ему, что г-н Клюбер (произнёсши это имя, она слегка вздохнула и сжала губы и запнулась)— г-н Клюбер, бывший Джеммин жених, уже теперь обладает восемью тысячами гульденов дохода— и с каждым годом эта сумма будет быстро увеличиваться,— а его, г-на Санина, каков доход?

—Восемь тысяч гульденов,— повторил протяжно Санин.— Это на наши деньги— около пятнадцати тысяч рублей ассигнациями… Мой доход гораздо меньше. У меня есть небольшое имение в Тульской губернии… При хорошо устроенном хозяйстве оно может дать— и даже непременно должно дать тысяч пять или шесть… Да если я поступлю на службу— я легко могу получить тысячи две жалованья.

—На службу в России?— воскликнула фрау Леноре.— Я, стало быть, должна расстаться с Джеммой!

—Можно будет определиться по дипломатической части,— подхватил Санин,— у меня есть некоторые связи… Тогда служба происходит за границей. А то вот ещё что можно будет сделать— и это гораздо лучше всего: продать имение и употребить вырученный капитал на какое-нибудь выгодное предприятие, например, на усовершенствование вашей кондитерской.

Санин и чувствовал, что говорит нечто несообразное, но им овладела непонятная отвага! Он глянет на Джемму, которая с тех пор, как начался «практический» разговор, то и дело вставала, ходила по комнате, садилась опять,— глянет он на неё— и нет для него препятствий, и готов он устроить все, сейчас, самым лучшим образом, лишь бы она не тревожилась!

—Господин Клюбер тоже хотел дать мне небольшую сумму на поправку кондитерской,— промолвила, после небольшого колебания, фрау Леноре.

—Матушка! ради бога! матушка!— воскликнула Джемма по-итальянски.

—Об этих вещах надо говорить заблаговременно, дочь моя,— отвечала ей фрау Леноре на том же языке.

Она снова обратилась к Санину и стала его расспрашивать о том, какие законы существуют в России насчёт браков и нет ли препятствий для вступления в супружество с католичками,— как в Пруссии? (В то время, в сороковом году, вся Германия ещё помнила ссору прусского правительства с кёльнским архиепископом из-за смешанных браков.) Когда же фрау Леноре услыхала, что, выйдя замуж за русского дворянина, её дочь сама станет дворянкой,— она выказала некоторое удовольствие.

—Но ведь вы должны сперва отправиться в Россию?

—Зачем?

—А как же? Получить позволение от вашего государя?

Санин объяснил ей, что это вовсе не нужно… но что, быть может, ему точно придётся перед свадьбой съездить на самое короткое время в Россию (он сказал эти слова— и сердце в нём болезненно сжалось, глядевшая на него Джемма поняла, что оно сжалось, и покраснела и задумалась)— и что он постарается воспользоваться своим пребыванием на родине, чтобы продать имение… во всяком случае, он вывезет оттуда нужные деньги.

—Я бы также попросила вас привезти мне оттуда астраханские хорошие мерлушки на мантилью,— проговорила фрау Леноре.— Они там, по слухам, удивительно хороши и удивительно дёшевы!

—Непременно, с величайшим удовольствием привезу и вам и Джемме!— воскликнул Санин.

—А мне вышитую серебром сафьянную шапочку,— вмешался Эмиль, выставив голову из соседней комнаты.

—Хорошо, привезу и тебе… и Панталеоне туфли.

—Ну к чему это? к чему?— заметила фрау Леноре.— Мы говорим теперь о серьёзных вещах. Но вот ещё что,— прибавила практическая дама.— Вы говорите: продать имение. Но как же вы это сделаете? Вы, стало быть, и крестьян тоже продадите?

Санина точно что в бок кольнуло. Он вспомнил, что разговаривая с г-жой Розелли и её дочерью о крепостном праве, которое, по его словам, возбуждало в нём глубокое негодование, он неоднократно заверял их, что никогда и ни за что своих крестьян продавать не станет, ибо считает подобную продажу безнравственным делом.

—Я постараюсь продать моё имение человеку, которого я буду знать с хорошей стороны,— произнёс он не без заминки,— или, быть может, сами крестьяне захотят откупиться.

—Это лучше всего,— согласилась и фрау Леноре.— А то продавать живых людей…

—Ваrbаri!— проворчал Панталеоне, который, вслед за Эмилем, показался было у дверей, тряхнул тупеем и скрылся. «Скверно!»— подумал про себя Санин— и украдкой поглядел на Джемму. Она, казалось, не слышала его последних слов. «Ну ничего!»— подумал он опять.

Таким манером продолжался практический разговор почти вплоть до самого обеда.— Фрау Леноре совсем укротилась под конец— и называла уже Санина Дмитрием, ласково грозила ему пальцем и обещала отомстить за его коварство. Много и подробно расспрашивала она об его родне, потому что— «это тоже очень важно»; потребовала также, чтобы он описал ей церемонию брака, как он совершается по обряду русской церкви,— и заранее восхищалась Джеммой в белом платье, с золотой короной на голове.

—Ведь она у меня красива, как королева,— промолвила она с материнской гордостью,— да и королев таких на свете нет!

—Другой Джеммы на свете нет!— подхватил Санин.

—Да; оттого-то она и— Джемма! (Известно, что на итальянском языке Джемма значит: драгоценный камень.)

Джемма бросилась целовать свою мать… Казалось, только теперь она вздохнула свободно— и удручавшая её тяжесть опала с её души.

А Санин вдруг почувствовал себя до того счастливым, такою детскою весёлостью наполнилось его сердце при мысли, что вот сбылись же, сбылись те грёзы, которым он недавно предавался в тех же самых комнатах; все существо его до того взыграло, что он немедленно отправился в кондитерскую; он пожелал непременно, во что бы то ни стало, поторговать за прилавком, как несколько дней тому назад… «Я, мол, имею полное теперь на это право! Я ведь теперь домашний человек!»

И он действительно стал за прилавок и действительно поторговал, то есть продал двум зашедшим девочкам фунт конфект, вместо которого он им отпустил целых два, взявши с них только полцены.

За обедом он официально, как жених, сидел рядом с Джеммой. Фрау Леноре продолжала свои практические соображения. Эмиль то и дело смеялся и приставал к Санину, чтобы тот его взял с собой в Россию. Было решено, что Санин уедет через две недели. Один Панталеоне являл несколько угрюмый вид, так что даже фрау Леноре ему попеняла: «А ещё секундантом был!»— Панталеоне взглянул исподлобья.

Джемма молчала почти все время, но никогда её лицо не было прекраснее и светлее. После обеда она отозвала Санина на минуту в сад и, остановившись около той самой скамейки, где она третьего дня отбирала вишни, сказала ему:

—Димитрий, не сердись на меня; но я ещё раз хочу напомнить тебе, что ты не должен почитать себя связанным…

Он не дал ей договорить…

Джемма отклонила своё лицо.

—А насчёт того, что мама упомянула— помнишь?— о различии нашей веры, то вот!..

Она схватила гранатовый крестик, висевший у ней на шее на тонком шнурке, сильно дёрнула и оборвала шнурок— и подала ему крестик.

—Если я твоя, так и вера твоя— моя вера!

Глаза Санина были ещё влажны, когда он вместе с Джеммой вернулся в дом.

К вечеру все пришло в обычную колею. Даже в тресетте поиграли.