II

В кондитерскую, с рассыпанными по обнажённым плечам тёмными кудрями, с протянутыми вперёд обнажёнными руками, порывисто вбежала девушка лет девятнадцати и, увидев Санина, тотчас бросилась к нему, схватила его за руку и повлекла за собою, приговаривая задыхавшимся голосом: «Скорей, скорей, сюда, спасите!» Не из нежелания повиноваться, а просто от избытка изумления Санин не тотчас последовал за девушкой— и как бы упёрся на месте: он в жизни не видывал подобной красавицы. Она обернулась к нему и с таким отчаянием в голосе, во взгляде, в движении сжатой руки, судорожно поднесённой к бледной щеке, произнесла: «Да идите же, идите!»— что он тотчас ринулся за нею в раскрытую дверь.

В комнате, куда он вбежал вслед за девушкой, на старомодном диване из конского волоса лежал, весь белый— белый с желтоватыми отливами, как воск или как древний мрамор,— мальчик лет четырнадцати, поразительно похожий на девушку, очевидно её брат. Глаза его были закрыты, тень от чёрных густых волос падала пятном на словно окаменелый лоб, на недвижные тонкие брови; из-под посиневших губ виднелись стиснутые зубы. Казалось, он не дышал; одна рука опустилась на пол, другую он закинул за голову. Мальчик был одет и застёгнут; тесный галстук сжимал его шею.

Девушка с воплем бросилась к нему.

—Он умер, он умер!— вскричала она,— сейчас он тут сидел говорил со мною— и вдруг упал и сделался недвижим… Боже мой! неужели нельзя помочь? И мамы нет! Панталеоне, Панталеоне, что же доктор?— прибавила она вдруг по-итальянски.— Ты ходил за доктором?

—Синьора, я не ходил, я послал Луизу,— раздался хриплый голос за дверью,— и в комнату, ковыляя на кривых ножках, вошёл маленький старичок в лиловом фраке с чёрными пуговицами, высоком белом галстуке, нанковых коротких панталонах и синих шерстяных чулках. Его крошечное личико совершенно исчезало под целой громадой седых, железного цвета волос. Со всех сторон круто вздымаясь кверху и падая обратно растрёпанными косицами, они придавали фигуре старичка сходство с хохлатой курицей— сходство тем более поразительное, что под их тёмно-серой массой только и можно было разобрать, что заострённый нос да круглые жёлтые глаза.

—Луиза скорей сбегает, а я не могу бегать,— продолжал старичок по-итальянски, поочерёдно поднимая плоские, подагрические ноги, обутые в высокие башмаки с бантиками,— а я вот воды принёс.

Своими сухими, корявыми пальцами он стискивал длинное горлышко бутылки.

—Но Эмиль пока умрёт!— воскликнула девушка и протянула руки к Санину.— О мой господин, о mein Herr! Неужели вы не можете помочь?

—Надо ему кровь пустить— это удар,— заметил старичок, носивший имя Панталеоне.

Хотя Санин не имел ни малейшего понятия о медицине, однако одно он знал достоверно: с четырнадцатилетними мальчиками ударов не случается.

—Это обморок, а не удар,— проговорил он, обратясь к Панталеоне.— Есть у вас щётки?

Старичок приподнял своё личико.

—Что?

—Щётки, щётки,— повторил Санин по-немецки и по-французски.— Щётки,— прибавил он, показывая вид, что чистит себе платье.

Старичок, наконец, его понял.

—А, щётки! Spazzette! Как не быть щёток!

—Давайте их сюда; мы снимем с него сюртук— и станем растирать его.

—Хорошо… Веnоnе! А воду на голову не надо вылить?

—Нет… после; ступайте теперь поскорей за щётками.

Панталеоне поставил бутылку на пол, выбежал вон и тотчас вернулся с двумя щётками, одной головной и одной платяной. Курчавый пудель сопровождал его и, усиленно вертя хвостом, с любопытством оглядывал старика, девушку и даже Санина— как бы желая знать, что значила вся эта тревога?

Санин проворно снял сюртук с лежавшего мальчика, расстегнул ворот, засучил рукава его рубашки— и, вооружившись щёткой, начал изо всех сил тереть ему грудь и руки. Панталеоне так же усердно тёр другой— головной щёткой— по его сапогам и панталонам. Девушка бросилась на колени возле дивана и, схватив обеими руками голову, не мигая ни одной векою, так и впилась в лицо своему брату.

Санин сам тёр— а сам искоса посматривал на неё. Боже мой! какая же это была красавица!