XXXVII

Санин принялся «излагать дело», то есть опять, во второй раз, описывать своё имение, но уже не касаясь красот природы и от времени до времени ссылаясь на Полозова, для подтверждения приводимых «фактов и цифр». Но Полозов только хмыкал и головой покачивал— одобрительно ли или неодобрительно— этого, кажется, сам чёрт бы не разобрал. Впрочем, Марья Николаевна и не нуждалась в его участии. Она выказывала такие коммерческие и административные способности, что оставалось только изумляться! Вся подноготная хозяйства была ей отлично известна; она обо всём аккуратно расспрашивала, во все входила; каждое её слово попадало в цель, ставило точку прямо на I. Санин не ожидал подобного экзамена: он не приготовился. И продолжался этот экзамен целых полтора часа. Санин испытывал все ощущения подсудимого, сидящего на узенькой скамеечке перед строгим и проницательным судьёю. «Да это допрос!»— тоскливо шептал он про себя. Марья Николаевна все время посмеивалась, словно шутила, но от этого Санину не было легче; а когда в течение «допроса» оказалось, что он не совсем ясно понимал значение слов: «передел» и «запашка»— так его даже пот прошиб.

—Ну, хорошо!— решила наконец Марья Николаевна.— Ваше имение я теперь знаю… не хуже вас. Какую же цену вы положите за душу? (В то время цены имениям, как известно, определялись по душам.)

—Да… я полагаю… меньше пятисот рублей взять нельзя,— с трудом проговорил Санин. (О, Панталеоне, Панталеоне, где ты? Вот бы когда тебе пришлось снова воскликнуть: Вarbari!)

Марья Николаевна взвела глаза к небу, как бы соображая.

—Что же?— промолвила она наконец.— Эта цена мне кажется безобидной. Но я выговорила себе два дня сроку— и вы должны подождать до завтра. Я полагаю, что мы сойдёмся, и тогда вы скажете, сколько вам потребуется задатку. А теперь basta cosi— подхватила она, заметив, что Санин хотел что-то возразить.— Довольно мы занимались презренным металлом… a demain les affaires! Знаете что: я теперь отпускаю вас (она глянула на эмалевые часики, заткнутые у ней за поясом)… до трёх часов… Надо ж дать вам отдохнуть. Ступайте поиграйте в рулетку.

—Я никогда в азартные игры не играю,— заметил Санин.

—В самом деле? Да вы совершенство. Впрочем, и я не играю. Глупо бросать деньги на ветер— наверняка. Но подите в игорную залу, посмотрите на физиономии. Попадаются презабавные. Старуха есть там одна, с фероньеркой и с усами— чудо! Наш князь там один— тоже хорош. Фигура величественная, нос как у орла, а поставит талер— и крестится украдкой под жилеткой. Читайте журналы, гуляйте,— словом, делайте что хотите… А в три часа я вас ожидаю… de pied ferme. Надо будет пораньше пообедать. Театр у этих смешных немцев начинается в половине седьмого.— Она протянула руку.— Sans rancune, n, est-ce pas?

—Помилуйте, Марья Николаевна, за что я буду на вас досадовать?

—А за то, что я вас мучила. Погодите, я вас ещё не так,— прибавила она, прищурив глаза, и все её ямочки разом выступили на заалевшихся щеках.— До свидания!

Санин поклонился и вышел. Весёлый смех раздался вслед за ним— и в зеркале, мимо которого он проходил в это мгновенье, отразилась следующая сцена: Марья Николаевна надвинула своему супругу его феску на глаза, а он бессильно барахтался обеими руками.