XIX

Эмиль выбежал навстречу Санину— он более часа караулил его приход— и торопливо шепнул ему на ухо, что мать ничего не знает о вчерашней неприятности и что даже намекать на неё не следует, а что его опять посылают в магазин!!, но что он туда не пойдёт, а спрячется где-нибудь! Сообщив всё это в течение нескольких секунд, он внезапно припал к плечу Санина, порывисто поцеловал его и бросился вниз по улице. В кондитерской Джемма встретила Санина; хотела что-то сказать— и не могла. Её губы слегка дрожали, а глаза щурились и бегали по сторонам. Он поспешил успокоить её уверением, что всё дело кончилось… сущими пустяками.

—У вас никого не было сегодня?— спросила она

—Было у меня одно лицо— мы с ним объяснились— и мы… мы пришли к самому удовлетворительному результату. Джемма вернулась за прилавок. «Не поверила она мне!» — подумал он… однако отправился в соседнюю комнату и застал там фрау Ленору. У ней мигрень прошла, но она находилась в настроении меланхолическом. Она радушно улыбнулась ему, но в то же время предупредила его, что ему будет сегодня с нею скучно, так как она не в состоянии его занять. Он подсел к ней и заметил, что её веки покраснели и опухли

—Что с вами, фрау Леноре? Неужели вы плакали?

—Тсссс… — прошептала она и указала головою на комнату, где находилась её дочь.— Не говорите этого… громко.

—Но о чём же вы плакали?

—Ах, мосье Санин, сама не знаю о чём!

—Вас никто не огорчил?

—О нет!.. Мне очень скучно вдруг сделалось. Вспомнила я Джиован Баттиста… свою молодость… Потом, как это всё скоро прошло. Стара я становлюсь, друг мой,— и не могу я никак с этим помириться. Кажется, сама я всё та же, что прежде… а старость— вот она… вот она!— На глазах фрау Леноры показались слезинки.— Вы, я вижу, смотрите на меня да удивляетесь… Но вы тоже постареете, друг мой, и узнаете, как это горько!

Санин принялся утешать её, упомянул об её детях, в которых воскресала её собственная молодость, попытался даже подтрунить над нею, уверяя, что она напрашивается на комплименты… Но она, не шутя, попросила его «перестать», и он тут в первый раз мог убедиться, что подобную унылость, унылость сознанной старости, ничем утешить и рассеять нельзя; надо подождать, пока она пройдёт сама собою. Он предложил ей сыграть с ним в тресетте— и ничего лучшего он не мог придумать. Она тотчас согласилась и как будто повеселела.

Санин играл с ней до обеда и после обеда. Панталеоне также принял участие в игре. Никогда его хохол не падал так низко на лоб, никогда подбородок не уходил так глубоко в галстук! Каждое движение его дышало такой сосредоточенной важностью, что, глядя на него, невольно рождалась мысль: какую это тайну с такою твёрдостью хранит этот человек?

Но— segredezza! segredezza!

Он в течение всего того дня всячески старался оказывать глубочайшее почтение Санину; за столом, торжественно и решительно, минуя дам, подавал блюда ему первому; во время карточной игры уступал ему прикупку, не дерзал его ремизить; объявлял, ни к селу ни к городу, что русские— самый великодушный, храбрый и решительный народ в мире!

«Ах ты, старый лицедей!»— думал про себя Санин.

И не столько дивился он неожиданному настроению духа в г-же Розелли, сколько тому, как её дочь с ним обращалась. Она не то, чтобы избегала его… напротив, она постоянно садилась в небольшом от него расстоянии, прислушивалась к его речам, глядела на него; но она решительно не хотела вступать с ним в беседу, и как только он заговаривал с нею— тихонько поднималась с места и тихонько удалялась на несколько мгновений. Потом она появлялась опять, и опять усаживалась где-нибудь в уголке— и сидела неподвижно, словно размышляя и недоумевая… недоумевая пуще всего. Сама фрау Леноре заметила, наконец, необычайность её поведения и раза два спросила, что с ней.

—Ничего,— ответила Джемма,— ты знаешь, я бываю иногда такая.

—Это точно,— соглашалась с нею мать.

Так прошёл весь этот длинный день, ни оживлённо, ни вяло— ни весело, ни скучно. Держи себя Джемма иначе— Санин… как знать? не совладал бы с искушением немного порисоваться или просто поддался бы чувству грусти перед возможной, быть может, вечной разлукой… Но так как ему ни разу не пришлось даже поговорить с Джеммой, то он должен был удовлетвориться тем, что в течение четверти часа, перед вечерним кофе, брал минорные аккорды на фортепиано.

Эмиль вернулся поздно и, во избежание расспросов о г-не Клюбере, отретировался весьма скоро. Пришла очередь удалиться и Санину.

Он стал прощаться с Джеммой. Вспомнилось ему почему-то расставание Ленского с Ольгой в «Онегине». Он крепко стиснул ей руку и попытался заглянуть ей в лицо— но она слегка отворотилась и высвободила свои пальцы.