XXV

Чуть не бегом возвратился Санин в свою квартиру. Он чувствовал, он сознавал, что только там, только наедине с самим собою, ему выяснится наконец, что с ним, что с ним такое? И действительно: не успел он войти в свою комнату, не успел сесть перед письменным столом, как, облокотясь об этот самый стол обеими руками и прижав обе ладони к лицу,— он горестно и глухо воскликнул: «Я её люблю, люблю безумно!»— и весь внутренно зарделся, как уголь, с которого внезапно сдули наросший слой мёртвого пепла. Мгновение… и уже он не в силах был понять, как он мог сидеть рядом с нею… с нею!— и разговаривать с нею, и не чувствовать, что он обожает самый край её одежды, что он готов, как выражаются молодые люди, «умереть у её ног». Последнее свидание в саду все решило. Теперь, когда он думал о ней,— она уже не представлялась ему с развеянными кудрями, в сиянии звёзд,— он видел её сидящей на скамейке, видел, как она разом сбрасывает с себя шляпу и глядит на него так доверчиво… и трепет и жажда любви перебегали по всем его жилам. Он вспомнил о розе, которую вот уже третий день носил у себя в кармане: он выхватил её и с такой лихорадочной силой прижал её к своим губам, что невольно поморщился от боли. Теперь уже он ни о чём не рассуждал, ничего не соображал, не рассчитывал и не предвидел; он отделился от всего прошлого, он прыгнул вперёд: с унылого берега своей одинокой, холостой жизни бухнулся он в тот весёлый, кипучий, могучий поток— и горя ему мало, и знать он не хочет, куда он его вынесет, и не разобьёт ли он его о скалу! Это уже не те тихие струи уландовского романса, которые недавно его баюкали… Это сильные, неудержимые волны! Они летят и скачут вперёд— и он летит с ними.

Он взял лист бумаги— и без помарки, почти одним взмахом пера, написал следующее:

«Милая Джемма!

Вы знаете, какой совет я взял на себя преподать вам, вы знаете, чего желает ваша матушка и о чём она меня просила,— но чего вы не знаете и что я обязан вам теперь сказать,— это то, что я люблю вас, люблю со всею страстью сердца, полюбившего в первый раз! Этот огонь вспыхнул во мне внезапно, но с такой силой, что я не нахожу слов!! Когда ваша матушка пришла ко мне и просила меня— он ещё только тлел во мне— а то я, как честный человек, наверное бы отказался исполнить её поручение … Самоё признание, которое я вам теперь делаю, есть признание честного человека. Вы должны знать, с кем имеете дело— между нами не должно существовать недоразумений. Вы видите, что я не могу давать вам никаких советов… Я вас люблю, люблю, люблю— и больше нет у меня ничего— ни в уме, ни в сердце!!

Дм. Санин».

Сложив и запечатав эту записку, Санин хотел было позвонить кельнера и послать её с ним… Нет!— этак неловко… Через Эмиля? Но отправиться в магазин, отыскивать его там между другими комми— неловко тоже. Притом уже ночь на дворе— и он, пожалуй, уже ушёл из магазина. Размышляя таким образом, Санин, однако, надел шляпу и вышел на улицу; повернул за угол, за другой— и, к неописанной своей радости, увидал перед собою Эмиля. С сумкой под мышкой, со свёртком бумаги в руке, молодой энтузиаст спешил домой.

«Недаром говорят, что у каждого влюблённого есть звезда»,— подумал Санин и позвал Эмиля.

Тот обернулся и тотчас бросился к нему.

Санин не дал ему восторгаться, вручил ему записку, объяснил ему, кому и как её передать… Эмиль слушал внимательно.

—Чтобы никто не видел?— спросил он, придав своему лицу выражение знаменательное и таинственное: мы, дескать, понимаем, в чём вся суть!

—Да, мой дружок,— проговорил Санин и немножко сконфузился, однако потрепал Эмиля по щеке… — И если ответ будет… Вы мне принесёте ответ, не правда ли? Я буду сидеть дома.

—Уж об этом не беспокойтесь!— весело шепнул Эмиль, побежал прочь и на бегу ещё раз кивнул ему.

Санин вернулся домой— и, не зажигая свечи, бросился на диван, занёс руки за голову и предался тем ощущениям только что сознанной любви, которые и описывать нечего: кто их испытал, тот знает их томление и сладость; кто их не испытал— тому их не растолкуешь.

Дверь растворилась— показалась голова Эмиля.

—Принёс,— сказал он шёпотом,— вот он, ответ-то!

Он показал и поднял над головою свёрнутую бумажку.

Санин вскочил с дивана и выхватил её из рук Эмиля. Страсть в нём слишком сильно разыгралась: не до скрытности было ему теперь, не до соблюдения приличия— даже перед этим мальчиком, её братом. Он бы посовестился его, он бы принудил себя— если б мог!

Он подошёл к окну— и при свете уличного фонаря, стоявшего перед самым домом, прочёл следующие строки:

«Я вас прошу, я умоляю вас— целый завтрашний день не приходить к нам, не показываться. Мне это нужно, непременно нужно— а там всё будет решено. Я знаю, вы мне не откажете, потому что…

Джемма».

Санин два раза прочёл эту записку— о, как трогательно мил и красив показался ему её почерк!— подумал немного и, обратившись к Эмилю, который, желая дать понять, какой он скромный молодой человек, стоял лицом к стене и колупал в ней ногтем,— громко назвал его по имени.

Эмиль тотчас подбежал к Санину.

—Что прикажете?

—Послушайте, дружок…

—Monsieur Димитрий,— перебил его Эмиль жалобным голосом,— отчего вы не говорите мне: ты?

Санин засмеялся.

—Ну, хорошо. Послушай, дружок (Эмиль слегка подпрыгнул от удовольствия),— послушай: там, ты понимаешь, там ты скажешь, что все будет исполнено в точности (Эмиль сжал губы и важно качнул головою),— а сам… Что ты делаешь завтра?

—Я? Что я делаю? Что вы хотите, чтобы я делал?

—Если тебе можно, приходи ко мне поутру, пораньше,— и мы до вечера будем гулять по окрестностям Франкфурта… Хочешь?

Эмиль опять подпрыгнул.

—Помилуйте, что может быть на свете лучше? Гулять с вами— да это просто чудо! Приду непременно!

—А если тебя не отпустят?

—Отпустят!

—Слушай… Не сказывай там, что я тебя звал на целый день.

—Зачем сказывать? Да я так уйду! Что за беда!

Эмиль крепко поцеловал Санина и убежал. А Санин долго ходил по комнате и поздно лёг спать. Он предался тем же жутким и сладким ощущениям, тому же радостному замиранию перед новой жизнью. Санин был очень доволен тем, что возымел мысль пригласить на завтрашний день Эмиля; он походил лицом на сестру. «Будет напоминать её»,— думалось Санину.

Но больше всего удивлялся он тому: как мог он вчера быть иначе, чем сегодня? Ему казалось, что он «вечно» любил Джемму— и именно так точно её любил, как он любил её сегодня.