XXXVI

Далеко за полночь горела лампа в комнате Санина. Он сидел за столом и писал «своей Джемме». Рассказал ей все; описал ей Полозовых, мужа и жену— впрочем, больше распространялся насчёт собственных чувств— и кончил тем, что назначил ей свидание через три дня!!! (с тремя восклицательными знаками). Утром рано он отнёс это письмо на почту и пошёл прогуляться по саду Кургауза, где уже играла музыка. Народу было ещё мало; он постоял перед беседкой, в которой помещался оркестр, прослушал попурри из «Роберта-Дьявола» и, напившись кофе, отправился в боковую, уединённую аллею, присел на лавочку— и задумался.

Ручка зонтика проворно— и довольно крепко— постучала по его плечу. Он встрепенулся… Перед ним, в лёгком, серо-зелёном барежевом платье, в белой тюлевой шляпке, в шведских перчатках, свежая и розовая, как летнее утро, но с не исчезнувшей ещё негой безмятежного сна в движениях и во взорах, стояла Марья Николаевна.

—Здравствуйте,— промолвила она.— Я сегодня посылала за вами да вы уже ушли. Я только что отпила свой второй стакан— меня, вы знаете, заставляют здесь воду пить, бог ведает зачем… уж я ли не здорова? И вот я должна гулять целый час. Хотите вы быть моим спутником. А там мы кофе напьёмся.

—Я уже пил,— промолвил Санин, вставая,— но я очень рад гулять с вами.

—Ну так дайте же мне вашу руку… Не бойтесь: вашей невесты здесь нет— она вас не увидит.

Санин принуждённо улыбнулся. Он испытывал ощущение неприятное всякий раз, когда Марья Николаевна упоминала о Джемме. Однако поспешно и послушно наклонился… Рука Марьи Николаевны медленно и мягко опустилась на его руку, и скользнула по ней, и как бы прильнула к ней.

—Пойдёмте— вот сюда,— сказала она ему, закинув раскрытый зонтик за плечо.— Я в здешнем парке как дома: поведу вас по хорошим местам. И знаете что (она часто употребляла эти два слова): мы с вами не будем говорить теперь об этой покупке; мы о ней после завтрака хорошенько потолкуем; а вы должны мне теперь рассказать о себе… чтобы я знала, с кем я имею дело. А после, если хотите, я вам о себе порасскажу. Согласны?

—Но, Марья Николаевна, что может быть для вас интересного…

—Постойте, постойте. Вы не так меня поняли. Я с вами не кокетничать хочу.— Марья Николаевна пожала плечами.— У него невеста, как древняя статуя, а я буду с ним кокетничать?! Но у вас товар— а я купец. Я и хочу знать, каков у вас товар. Ну-ка, показывайте — каков он? Я хочу знать не только, что я покупаю, но и у кого я покупаю. Это было правило моего батюшки. Ну, начинайте… Ну, хоть не с детства ну вот— давно ли вы за границей? И где вы были до сих пор? Только идите тише— нам некуда спешить.

—Я сюда прибыл из Италии, где я пробыл несколько месяцев.

—А у вас, видно, особое влечение ко всему итальянскому? Странно что вы не там нашли свой предмет. Вы любите художества? Картины? или больше— музыку?

—Я люблю искусство… Я все прекрасное люблю.

—И музыку?

—И музыку тоже.

—А я её совсем не люблю. Нравятся мне одни русские песни— то в деревне, и то весной— с пляской, знаете… Красные кумачи, поднизи, на выгоне молоденькая травка, дымком попахивает… чудесно! Но не обо мне речь. Говорите же, рассказывайте.

Марья Николаевна сама шла, а сама то и дело взглядывала на Санина. Она была высокого роста— её лицо приходилось почти в уровень с его лицом.

Он принялся рассказывать— сначала неохотно, неумело, а потом разговорился разболтался даже. Марья Николаевна очень умно слушала; да к тому же она сама казалась до того откровенной, что невольно и других вызывала на откровенность. Она обладала тем великим даром «обиходности»— Lе tеrriblе don dе la familiaritе, о котором упоминает кардинал Ретц. Санин говорил о своих путешествиях, о житье в Петербурге о своей молодости… Будь Марья Николаевна светской дамой, с утончёнными манерами— он никогда бы так не распустился; но она сама называла себя добрым малым, не терпящим никаких церемоний; она именно так отрекомендовала себя Санину. И в то же время этот «добрый малый» шёл рядом с ним кошачьей походкой, слегка прислоняясь к нему, и заглядывал ему в лицо; и шёл он в образе молодого женского существа, от которого так и веяло тем разбирающим и томящим, тихим и жгучим соблазном, каким способны донимать нашего брата— грешного, слабого мужчину, одни— и то некоторые и то не чистые, а с надлежащей помесью— славянские натуры!

Прогулка Санина с Марьей Николаевной, беседа Санина с Марьей Николаевной продолжалась час с лишком. И ни разу они не останавливались— все шли да шли по бесконечным аллеям парка, то поднимаясь в гору и на ходу любуясь видом, то спускаясь в долину и укрываясь в непроницаемую тень— и все рука с рукой. Временами Санину даже досадно становилось: он с Джеммой, с своей милой Джеммой никогда так долго не гулял… а тут эта барыня завладела им— и баста!

—Не устали ли вы?— спрашивал он её не однажды.

—Я никогда не устаю,— отвечала она.

Изредка им попадались гуляющие; почти все ей кланялись— иные почтительно, другие даже подобострастно. Одному из них, весьма красивому, щёгольски одетому брюнету она крикнула издали, с самым лучшим парижским акцентом: «Соmte, vous savez, il ne faut pas venir me voir- ni aujourd’hui, ni demain». Тот снял молча шляпу и отвесил низкий поклон.

—Кто это?— спросил Санин, по дурной привычке «любопытствовать», свойственной всем русским.

—Это? Один французик— их здесь много вертится… За мной ухаживает— тоже. Однако пора кофе пить. Пойдёмте домой; вы, чай, успели проголодаться. Мой благоверный, должно быть, теперь глаза продрал.

«Благоверный! Глаза продрал!!»— повторил про себя Санин… «И говорит так отлично по-французски… Что за чудачка!»

Марья Николаевна не ошиблась. Когда она вместе с Саниным вернулась в гостиницу— «благоверный», или «пышка» сидел уже, с неизменной феской на голове, перед накрытым столом.

—А я тебя прождался!— воскликнул он, скорчив кислую мину.— Хотел уже кофе без тебя пить.

—Ничего, ничего,— весело возразила Марья Николаевна.— Ты сердился? Это тебе здорово: а то ты совсем застынешь. Я вот гостя привела. Звони скорее! Давайте пить кофе, кофе— самый лучший кофе— в саксонских чашках, на белоснежной скатерти! Она скинула шляпу, перчатки— и захлопала в ладоши. Полозов глянул на неё исподлобья.

—Что это вы сегодня так расскакались, Марья Николаевна?— проговорил он вполголоса.

—А не ваше дело, Ипполит Сидорыч! Звони! Дмитрий Павлович, садитесь— и пейте кофе во второй раз! Ах, как весело приказывать! Другого удовольствия на свете нет.

—Когда слушаются,— проворчал опять супруг.

—Именно, когда слушаются! Оттого-то мне и весело. Особенно с тобою. Не правда ли, пышка? А вот и кофе. На громадном подносе, с которым появился кельнер, находилась также и театральная афишка. Марья Николаевна тотчас ухватилась за неё.

—Драма!— произнесла она с негодованием,— немецкая драма. Всё равно: лучше, чем немецкая комедия. Велите мне взять ложу— бенуар— или нет… лучше Fremden-Loge,— обратилась она к кельнеру.— Слышите ли: непременно Fremden-Loge!

—Но если Fremden-Loge уже взята его превосходительством, директором города (seine Excellenz),— осмелился доложить кельнер.

—Дайте его превосходительству десять талеров,— а чтоб ложа у меня была! Слышите!

Кельнер покорно и печально наклонил голову.

—Дмитрий Павлович, вы поедете со мной в театр? немецкие актёры ужасны, но вы поедете… Да? Да! Какой вы любезный! Пышка, а ты не пойдёшь?

—Как прикажешь,— проговорил Полозов в чашку, которую поднёс ко рту.

—Знаешь что: останься. Ты в театре все спишь— да и по-немецки ты понимаешь плохо. Ты лучше вот что сделай: напиши ответ управляющему— помнишь, насчёт нашей мельницы… насчёт крестьянского помолу. Скажи ему, что я не хочу, не хочу и не хочу! Вот тебе и занятие на целый вечер.

—Слушаю,— ответил Полозов.

—Ну, вот и прекрасно. Ты у меня умница. А теперь, господа, благо мы заговорили об управляющем, будемте толковать о главном нашем деле. Вот как только кельнер уберет со стола, вы нам все расскажете, Дмитрий Павлович, о своём имении— как, что, за какую цену продаёте, сколько хотите задатку вперёд,— словом, все! («Наконец-то,— подумал Санин,— слава богу!») Вы уж мне кое-что сообщили, сад свой, помнится, чудесно описали, да «пышки» при этом не было… Пусть он послушает— всё что-нибудь пробуркнет! Мне очень приятно думать, что я могу помочь вам жениться, да я же обещала вам, что после завтрака займусь вами; а я всегда держу свои обещания; не правда ли, Ипполит Сидорыч?

Полозов потёр себе лицо ладонью.

—Что правда, то правда, вы никого не обманываете.

—Никогда! И никогда никого не обману. Ну, Дмитрий Павлович, излагайте дело, как мы выражаемся в сенате.