XL

Пьеса длилась ещё час с лишком, но Марья Николаевна и Санин скоро перестали смотреть на сцену. У них снова завязался разговор, и пробирался он, разговор этот, по той же дорожке, как и прежде; только на этот раз Санин меньше молчал. Внутренно он и на себя сердился и на Марью Николаевну; он старался доказать ей всю неосновательность её «теории», как будто её занимали теории! он стал с ней спорить, чему она втайне очень порадовалась: коли спорит, значит уступает или уступит. На прикормку пошёл, подаётся, дичиться перестал! Она возражала, смеялась, соглашалась, задумывалась, нападала… а между тем его лицо и её лицо сближались, его глаза уже не отворачивались от её глаз… Эти глаза словно блуждали, словно кружили по его чертам, и он улыбался ей в ответ— учтиво, но улыбался. Ей на руку было уже и то, что он пускался в отвлечённости, рассуждал о честности взаимных отношений, о долге, о святости любви и брака… Известное дело: эти отвлечённости очень и очень годятся как начало… как исходная точка…

Люди, хорошо знавшие Марью Николаевну, уверяли, что когда во всем её сильном и крепком существе внезапно проступало нечто нежное и скромное, что-то почти девически стыдливое— хотя, подумаешь, откуда оно бралось?..— тогда… да, тогда дело принимало оборот опасный.

Оно, по-видимому, принимало этот оборот и для Санина… Презрение он бы почувствовал к себе, если б ему удалось хотя на миг сосредоточиться; но он не успевал ни сосредоточиться, ни презирать себя.

А она не теряла времени. И всё это происходило оттого, что он был очень недурён собою! Поневоле придётся сказать: «Как знать, где найдёшь, где потеряешь?»

Пьеса кончилась. Марья Николаевна попросила Санина накинуть на неё шаль и не шевелилась, пока он окутывал мягкой тканью её поистине царственные плечи. Потом она взяла его под руку, вышла в коридор— и чуть не вскрикнула: у самой двери ложи, как некое привидение, торчал Донгоф; а из-за его спины выглядывала паскудная фигура висбаденского критика. Маслянистое лицо «литтерата» так и сияло злорадством.

—Не прикажете ли, сударыня, я вам отыщу вашу карету?— обратился к Марье Николаевне молодой офицер с трепетом худо сдержанного бешенства в голосе.

—Нет, благодарствуйте,— ответила она,— мой лакей её найдёт.— Останьтесь!— прибавила она повелительным шёпотом— и быстро удалилась, увлекая за собою Санина.

—Ступайте к чёрту! Что вы ко мне пристали?— гаркнул вдруг Донгоф на литтерата. Надо было ему на ком-нибудь сорвать своё сердце!

—Sеhr gut! sehr gut!— пробормотал литтерат и стушевался.

Лакей Марьи Николаевны, ожидавший её в сенях, в мгновение ока отыскал её карету— она проворно села в неё, за нею вскочил Санин. Дверцы захлопнулись— и Марья Николаевна разразилась смехом.

—Чему вы смеётесь?— полюбопытствовал Санин.

—Ах, извините меня, пожалуйста… но мне пришло в голову, что если Донгоф с вами опять будет стреляться… из-за меня… Не чудеса ли это?

—А вы с ним очень коротко знакомы?— спросил Санин.

—С ним? С этим мальчиком? Он у меня на побегушках. Вы не беспокойтесь!

—Да я и не беспокоюсь вовсе.

Марья Николаевна вздохнула.

—Ах, я знаю, что вы не беспокоитесь. Но слушайте— знаете что: вы такой милый, вы не должны отказать мне в одной последней просьбе. Не забудьте: через три дня я уезжаю в Париж, а вы возвращаетесь во Франкфурт… Когда мы встретимся!

—Какая это просьба?

—Вы верхом, конечно, умеете ездить?

—Умею.

—Ну вот что. Завтра поутру я вас возьму с собою— и мы поедем вместе за город. У нас будут отличные лошади. Потом мы вернёмся, дело покончим— и аминь! Не удивляйтесь, не говорите мне, что это каприз, что я сумасшедшая— все это может быть,— но скажите только: я согласен!

Марья Николаевна обернула к нему своё лицо. В карете было темно, но глаза её сверкнули в самой этой темноте.

—Извольте, я согласен,— промолвил Санин со вздохом.

—Ах! Вы вздохнули!— передразнила его Марья Николаевна.— Вот что значит: взялся за гуж— не говори, что не дюж. Но нет, нет… Вы— прелесть, вы хороший— а обещание я своё сдержу. Вот вам моя рука, без перчатки, правая, деловая. Возьмите её и верьте её пожатию. Что я за женщина, я не знаю; но человек я честный— и дела иметь со мною можно.

Санин, сам хорошенько не отдавая себе отчёта в том, что делает, поднёс эту руку к своим губам. Марья Николаевна тихонько её приняла и вдруг умолкла— и молчала, пока карета не остановилась.

Она стала выходить… Что это? показалось ли Санину или он точно почувствовал на щеке своей какое-то быстрое и жгучее прикосновение?

«До завтра!»— шепнула Марья Николаевна ему на лестнице, вся освещённая четырьмя свечами канделябра, ухваченного при её появлении золотообрезным привратником. Она держала глаза опущенными.— «До завтра!»

Вернувшись к себе в комнату, Санин нашёл на столе письмо от Джеммы. Он мгновенно… испугался— и тотчас же обрадовался, чтобы поскорей замаскировать перед самим собою свой испуг. Оно состояло из нескольких строк. Она радовалась благополучному «началу дела», советовала ему быть терпеливым и прибавляла, что все в доме здоровы и заранее радуются его возвращению. Санин нашёл это письмо довольно сухим— однако взял перо, бумагу… и всё бросил. «Что писать?! Завтра сам вернусь… пора, пора!»

Он немедленно лёг в постель и постарался как можно скорее заснуть. Оставшись на ногах и бодрствуя, он наверное стал бы думать о Джемме— а ему было почему-то… стыдно думать о ней. Совесть шевелилась в нём. Но он успокаивал себя тем, что завтра всё будет навсегда кончено и он навсегда расстанется с этой взбалмошной барыней— и забудет всю эту чепуху!..

Слабые люди, говоря с самими собою, охотно употребляют энергические выражения.

Еt puis… cela ne tire pas à consequence!