III

Нос у ней был несколько велик, но красивого, орлиного ладу, верхнюю губу чуть-чуть оттенял пушок; зато цвет лица, ровный и матовый, ни дать ни взять слоновая кость или молочный янтарь, волнистый лоск волос, как у Аллориевой Юдифи в Палаццо-Питти,— и особенно глаза, тёмно-cерые, с черной каёмкой вокруг зениц, великолепные, торжествующие глаза,— даже теперь, когда испуг и горе омрачали их блеск… Санину невольно вспомнился чудесный край, откуда он возвращался… Да он и в Италии не встречал ничего подобного! Девушка дышала редко и неровно; казалось, она всякий раз ждала, не начнёт ли брат её дышать?

Санин продолжал растирать его; но он глядел не на одну девушку. Оригинальная фигура Панталеоне также привлекла его внимание. Старик совсем ослабел и запыхался; при каждом ударе щёткой подпрыгивал и визгливо кряхтел, а огромные космы волос, смоченные потом, грузно раскачивались из стороны в сторону, словно корни крупного растения, подмытые водою.

—Снимите, по крайней мере, с него сапоги,— хотел было сказать ему Санин…

Пудель, вероятно возбуждённый необычайностью всего происходившего, вдруг припал на передние лапы и принялся лаять.

—Tartaglia— canagliа!— зашипел на него старик…

Но в это мгновенье лицо девушки преобразилось. Её брови приподнялись, глаза стали ещё больше и засияли радостью…

Санин оглянулся… По лицу молодого человека выступила краска; веки шевельнулись… ноздри дрогнули. Он потянул воздух сквозь всё ещё стиснутые зубы, вздохнул…

—Эмиль!— крикнула девушка.— Эмилио мио!

Медленно раскрылись большие чёрные глаза. Они глядели ещё тупо, но уже улыбались— слабо; та же слабая улыбка спустилась на бледные губы. Потом он двинул повислой рукою— и с размаху положил её себе на грудь.

—Эмилио!— повторила девушка и приподнялась. Выражение её лица было так сильно и ярко, что казалось, вот сейчас либо слёзы у неё брызнут, либо вырвется хохот.

—Эмиль! Что такое? Эмиль!— послышалось за дверью— и в комнату проворными шагами вошла опрятно одетая дама с серебристо-седыми волосами и смуглым лицом. Мужчина пожилых лет выступал за нею следом; голова служанки мелькнула у него за плечами.

Девушка побежала к ним навстречу.

—Он спасён, мама, он жив!— воскликнула она, судорожно обнимая вошедшую даму.

—Да что такое?— повторила та.— Я возвращаюсь… и вдруг встречаю господина доктора и Луизу…

Девушка принялась рассказывать, что случилось, а доктор подошёл к больному, который всё более и более приходил в себя и всё продолжал улыбаться: он словно начинал стыдиться наделанной им тревоги.

—Вы, я вижу, его растирали щётками,— обратился доктор к Санину и Панталеоне,— и прекрасно сделали… Очень хорошая мысль… а вот мы теперь посмотрим, какие ещё средства… — Он пощупал у молодого человека пульс.— Гм! Покажите-ка язык!

Дама заботливо наклонилась к нему. Он ещё откровеннее улыбнулся. взвёл на неё глаза— и покраснел…

Санину пришло на мысль, что он становится лишним; он вышел в кондитерскую. Но не успел он ещё взяться за ручку уличной двери, как девушка опять появилась перед ним и остановила его.

—Вы уходите,— начала она, ласково заглядывая ему в лицо,— я вас не удерживаю, но вы должны непременно прийти к нам сегодня вечером, мы вам так обязаны— вы, может быть, спасли брата: мы хотим благодарить вас— мама хочет. Вы должны сказать нам, кто вы, вы должны порадоваться вместе с нами…

—Но я уезжаю сегодня в Берлин,— заикнулся было Санин.

—Вы ещё успеете,— с живостью возразила девушка.— Придите к нам через час на чашку шоколада. Вы обещаетесь? А мне нужно опять к нему! Вы придёте?

Что оставалось делать Санину?

—Приду,— ответил он.

Красавица быстро пожала ему руку, выпорхнула вон— и он очутился на улице.