XVII

«Буду ждать г-на офицера для объяснения до 10 часов утра,— размышлял он на следующее утро, совершая свой туалет,— а там пусть он меня отыскивает!» Но немецкие люди встают рано: девяти часов ещё не пробило, как уже кельнер доложил Санину, что г-н подпоручик (der Негг Sесопdе Liеutеnаnt) фон Рихтер желает его видеть. Санин проворно накинул сюртук и приказал «просить». Г-н Рихтер оказался, против ожидания Санина, весьма молодым человеком, почти мальчиком. Он старался придать важности выражению своего безбородого лица, но это ему не удавалось вовсе: он даже не мог скрыть своё смущение— и, садясь на стул, чуть не упал, зацепившись за саблю. Запинаясь и заикаясь, он объявил Санину на дурном французском языке, что приехал с поручением от своего приятеля, барона фон Донгофа; что поручение это состояло в истребовании от г-на фон Занин извинения в употреблённых им накануне оскорбительных выражениях; и что в случае отказа со стороны г-на фон Занин— барон фон Донгоф желает сатисфакции. Санин отвечал, что извиняться он не намерен, а сатисфакцию дать готов. Тогда г-н фон Рихтер, всё также запинаясь, спросил, с кем, в котором часу и в котором месте придётся ему вести нужные переговоры. Санин отвечал, что он может прийти к нему часа через два и что до тех пор он, Санин, постарается сыскать секунданта. («Кого я, к чёрту, возьму в секунданты?»— думал он между тем про себя. ) Г-н фон Рихтер встал и начал раскланиваться… но на пороге двери остановился, как бы почувствовав угрызение совести,— и, повернувшись к Санину, промолвил, что его приятель, барон фон Донгоф, не скрывает от самого себя… некоторой степени… собственной вины во вчерашнем происшествии— и потому удовлетворился бы лёгкими извинениями— «des exghizes lecheres». На это Санин отвечал, что никаких извинений, ни тяжёлых, ни лёгких, он давать не намерен, так как виноватым себя не почитает.

—В таком случае,— возразил г-н фон Рихтер и покраснел ещё более,— надо будет поменяться дружелюбными выстрелами— des goups de bisdolet a l’amiaple!

—Этого я уже совершенно не понимаю,— заметил Санин,— на воздух нам стрелять, что ли?

—О, не то, не так,— залепетал окончательно сконфузившийся подпоручик,— но я полагал, что так как дело происходит между порядочными людьми… Я поговорю с вашим секундантом,— перебил он самого себя— и удалился.

Санин опустился на стул, как только тот вышел, и уставился в пол.

«Что, мол, это такое? Как это вдруг так завертелась жизнь? Всё прошедшее, всё будущее вдруг стушевалось, пропало— и осталось только то, что я во Франкфурте с кем-то за что-то дерусь». Вспомнилась ему одна его сумасшедшая тётушка, которая, бывало, всё подплясывала и напевала: