XXXI

Санин проснулся очень рано на следующий день. Он находился на высшей степени человеческого благополучия; но не это мешало ему спать; вопрос, жизненный, роковой вопрос: каким образом он продаст своё имение как можно скорее и как можно выгоднее— тревожил его покой. В голове его скрещивались различнейшие планы, но ничего пока ещё не выяснилось. Он вышел из дому, чтобы проветриться, освежиться. С готовым проектом— не иначе— хотел он предстать перед Джеммой.

Что это за фигура, достаточно грузная и толстоногая, впрочем, прилично одетая, идёт перед ним, слегка переваливаясь и ковыляя? Где видел он этот затылок, поросший белобрысыми вихрами, эту голову, как бы насаженную прямо на плечи, эту мягкую, жирную спину, эти пухлые отвислые руки? Неужели это— Полозов, его старинный пансионский товарищ, которого он уже вот пять лет, как потерял из виду? Санин обогнал шедшую перед ним фигуру, обернулся… Широкое желтоватое лицо, маленькие свиные глазки с белыми ресницами и бровями, короткий, плоский нос, крупные, словно склеенные губы, круглый, безволосый подбородок— и это выражение всего лица, кислое, ленивое и недоверчивое— да точно: это он, это Ипполит Полозов!

«Уж не опять ли моя звезда действует?»— мелькнуло в мыслях Санина.

—Полозов! Ипполит Сидорыч! Это ты?

Фигура остановилась, подняла свои крохотные глаза, подождала немного— и, расклеив, наконец, свои губы, проговорила сиповатой фистулой:

—Дмитрий Санин?

—Он самый и есть!— воскликнул Санин и пожал одну из рук Полозова; облечённые в тесные лайковые перчатки серо-пепельного цвета, они по-прежнему безжизненно висели вдоль его выпуклых ляжек.— Давно ли ты здесь? Откуда приехал? Где остановился?

—Я приехал вчера из Висбадена,— отвечал, не спеша, Полозов,— за покупками для жены и сегодня же возвращаюсь в Висбаден.

—Ах, да! Ведь ты женат— и, говорят, на такой красавице!

Полозов повёл в сторону глазами.

—Да, говорят.

Санин засмеялся.

—Я вижу, ты все такой же… флегматик, каким ты был в пансионе.

—На что я буду меняться?

—И говорят,— прибавил Санин с особым ударением на слово «говорят»,— что твоя жена очень богата.

—Говорят и это.

—А тебе самому, Ипполит Сидорыч, разве это неизвестно?

—Я, брат, Дмитрий… Павлович?— да, Павлович! в женины дела не мешаюсь.

—Не мешаешься? Ни в какие дела?

Полозов опять повёл глазами.

—Ни в какие, брат. Она— сама по себе… ну и я— сам по себе.

—Куда же ты теперь идёшь?— спросил Санин.

—Теперь я никуда не иду; стою на улице и с тобой беседую; а вот как мы с тобой покончим, отправлюсь к себе в гостиницу и буду завтракать.

—Меня в товарищи— хочешь?

—То есть это ты насчёт завтрака?

—Да.

—Сделай одолжение, есть вдвоём гораздо веселее. Ты ведь не говорун?

—Не думаю.

—Ну и ладно.

Полозов двинулся вперёд, Санин отправился с ним рядом. И думалось Санину— губы Полозова опять склеились, он сопел и переваливался молча,— думалось Санину: каким образом удалось этому чурбану подцепить красивую и богатую жену? Сам он ни богат, ни знатен, ни умён; в пансионе слыл за вялого и тупого мальчика, за соню и обжору— и прозвище носил «слюняя». Чудеса!

«Но если жена его очень богата— сказывают, она дочь какого-то откупщика,— то не купит ли она моё имение? Хотя он и говорит, что ни в какие женины дела не входит, но ведь этому веры дать нельзя! Притом же и цену я назначу сходную, выгодную цену! Отчего не попытаться? Быть может, это все моя звезда действует… Решено! Попытаюсь!»

Полозов привёл Санина в одну из лучших гостиниц Франкфурта, в которой занимал уже, конечно, лучший номер. На столах и стульях громоздились картоны, ящики, свёртки… «Все, брат, покупки для Марьи Николаевны!» (так звали жену Ипполита Сидорыча). Полозов опустился в кресло, простонал: «Эка жара!»— и развязал галстук. Потом позвонил обер-кельнера и тщательно заказал ему обильнейший завтрак. «А в час чтобы карета была готова! Слышите, ровно в час!»

Обер-кельнер подобострастно наклонился и рабски исчез.

Полозов расстегнул жилет. По одному тому, как он приподнимал брови, отдувался и морщил нос, можно было видеть, что говорить будет для него большою тягостью и что он не без некоторой тревоги ожидал, заставит ли его Санин ворочать языком или сам возьмёт на себя труд вести беседу?

Санин понял настроение своего приятеля и потому не стал обременять его вопросами; ограничился лишь самым необходимым; узнал, что он два года состоял на службе (в уланах! то-то, чай, хорош был в коротком-то мундирчике!), три года тому назад женился— и вот уже второй год находится за границей с женой, «которая теперь от чего-то лечится в Висбадене»,— а там отправляется в Париж. С своей стороны, Санин также мало распространялся о своей прошедшей жизни, о своих планах; он прямо приступил к главному— то есть заговорил о своём намерении продать имение.

Полозов слушал его молча, лишь изредка взглядывая на дверь, откуда должен был явиться завтрак. Завтрак явился наконец. Обер-кельнер, в сопровождении двух других слуг, принёс несколько блюд под серебряными колпаками.

—Это в Тульской губернии имение?— промолвил Полозов, садясь за стол и затыкая салфетку за ворот рубашки.

—В Тульской.

—Ефремовского уезда… Знаю.

—Ты мою Алексеевку знаешь?— спросил Санин, тоже садясь за стол.

—Знаю, как же.— Полозов запихал себе в рот кусок яичницы с трюфелями.— У Марьи Николаевны— жены моей— по соседству есть имение… Откупорьте эту бутылку, кельнер! Земля порядочная— только мужики у тебя лес вырубили. Ты зачем же продаёшь?

—Деньги нужны, брат. Я бы дёшево продал. Вот бы тебе купить… Кстати.

Полозов проглотил стакан вина, упёрся салфеткой и опять принялся жевать— медленно и шумно.

—Н-да,— проговорил он наконец… — Я имений не покупаю: капиталов нет. Пододвинь-ка масло. Разве вот жена купит. Ты с ней поговори. Коли дорого не запросишь— она этим не брезгает… Экие, однако, эти немцы— ослы! Не умеют рыбу сварить. Чего, кажется, проще? А ещё толкуют: фатерланд, мол, объединить следует. Кельнер, примите эту мерзость!

—Неужели же твоя жена сама распоряжается… по хозяйству?— спросил Санин.

—Сама. Вот котлеты— хороши. Рекомендую. Я сказал тебе, Дмитрий Павлович, что ни в какие женины дела я не вхожу, и теперь тебе то же повторяю

Полозов продолжал чавкать

—Гм… Но как я с ней переговорить могу. Ипполит Сидорыч?

—А очень просто, Дмитрий Павлович. Отправляйся в Висбаден. Отсюда недалече. Кельнер, нет ли у вас английской горчицы? Нет? Скоты! Только времени не теряй. Мы послезавтра уезжаем. Позволь, я тебе налью рюмку: с букетом вино— не кислятина. Лицо Полозова оживилось и покраснело; оно и оживлялось только тогда, когда он ел… или пил.

—Право же… я не знаю, как это сделать?— пробормотал Санин.

—Да что тебе так вдруг приспичило?

—То-то и есть, что приспичило, брат.

—И большая сумма нужна?

—Большая. Я… как бы это тебе сказать? я затеял… жениться.

Полозов поставил на стол рюмку, которую поднёс было к губам.

—Жениться!— промолвил он хриплым, от изумления хриплым, голосом и сложил свои пухлые руки на желудке.— Так скоропостижно?

—Да… скоро.

—Невеста— в России, разумеется?

—Нет, не в России.

—Где же?

—Здесь, во Франкфурте.

—И кто она?

—Немка; то есть нет— итальянка. Здешняя жительница.

—С капиталом?

—Без капитала.

—Стало быть, любовь уж очень сильная?

—Какой ты смешной! Да, сильная.

—И для этого тебе деньги нужны?

—Ну да… да, да.

Полозов проглотил вино, выполоскал себе рот и руки вымыл, старательно вытер их о салфетку, достал и закурил сигару. Санин молча глядел на него.

—Одно средство,— промычал наконец Полозов, закидывая назад голову и выпуская дым тонкой струйкой.— Ступай к жене. Она, коли захочет всю беду твою руками разведёт.

—Да как я её увижу, жену твою? Ты говоришь, вы послезавтра уезжаете? Полозов закрыл глаза.

—Знаешь, что я тебе скажу,— проговорил он наконец, вертя губами сигару и вздыхая.— Ступай-ка домой, снарядись попроворнее да приходи сюда. В час я выезжаю, карета у меня просторная— я тебя с собой возьму. Этак всего лучше. А теперь я посплю. Я, брат, как поем, непременно поспать должен. Натура требует— и я не противлюсь. И ты не мешай мне.

Санин подумал, подумал— и внезапно поднял голову: он решился!

—Ну хорошо, согласен— и благодарю тебя. В половине первого здесь— и мы отправимся вместе в Висбаден. Я надеюсь, жена твоя не рассердится…

Но Полозов уже сопел. Пролепетал: «Не мешай!»— поболтал ногами и заснул, как младенец.

Санин ещё раз окинул взором его грузную фигуру, его голову, шею, его высоко поднятый, круглый, как яблоко, подбородок— и, выйдя из гостиницы проворными шагами направился к кондитерской Розелли. Надо было предварить Джемму.