Карл Лахманн.

В своих работах о происхождении поэмы Лахманн исходил из гипотезы Фридриха Вольфа о происхождении Илиады и Одиссеи из отдельных песен. Фридрих Август Вольф в своем сочинении «Prolegomena ad Homerum» (Halle, 1795) высказал ту главную мысль, что «Илиада и Одиссее не целые поэмы, созданные одним поэтом по известному плану, но собрание небольших отдельных песен разных авторов, приведенное в настоящий порядок и записанное не ранее VI века до Р. Х., не ранее времени Писистрата, тиранна Афинскаго» (Ф. Ф. Соколов, Гомеровский вопрос, в Журн. Мин. Нар. Просв. Часть CXL, 1868 г., ноябрь, декабрь). Сочинение Вольфа составило эпоху и положило начало «гомеровскому» вопросу, с историей которого обстоятельно знакомит нас Ф. Ф. Соколов в своей превосходной статье, разбивающей взгляды сторонников Вольфа . Лахманн увлекся гипотезой Вольфа до того, что задумал применить ее и к нашей поэме, несмотря на то, что история «Песни о Нибелунгах» едва-ли может быть признана тождественною с историей Илиады и Одиссеи. Гипотеза Вольфа основана главным образом на том убеждении, что при Гомере в Греции не было письменности, а создание таких больших поэм без помощи письма казалось Вольфу невозможным. По отношению к нашей поэме спор о письменности не имеет значения, так как «Песнь» несомненно сложена в грамотное время, в XII или XIII веке, как думают некоторые. Стало быть, для применения гипотезы Вольфа к «Песни» необходимо прибегнуть к анализу текста поэмы, что и сделал Лахманн в своей первой работе (1816 г.): "О первоначальном виде «Горя Нибелунгов» (üeber die ursprüngliche Gestalt des Gedichts von der Nibelungen Noth. Berl. Dümmler. 1816). Эта монография давно распродана, что и побудило покойнаго Карла Мюлленгоффа перепечатать ее вновь в 1-м томе «Мелких сочинений Лахманна» (Kleinere Schriften von Karl Lachniann. Band. I. Kleinere Schriften zur deutschen Philologie von K. L., hrsg. v. K. Müllenhoff. Berl. 1876, стр. I—VI, 1—80). В этой первой работе Лахманн еще не касался вопроса о рукописях: он ограничился только тщательным разбором текста по изданию фон-дер-Гагена (1816 г.) и начал этот разбор со второй части поэмы (XX—XXXIX авентюры). Здесь, прежде всего, он нашел ненужными все строфы, где говорится об епископе Пильгриме, на том основании, что Пильгрим (умерший в 991 г.) упоминается в поэме слишком редко и не играет никакой важной роли, хотя и назван братом королевы Уты. Далее, во второй части поэмы, большую роль играет «шпильман» Фолькер, который в первой части упоминается всего два раза в I авентюре в перечне бургундских вассалов (стр. 9 АВ, 8 С): «Фолькер из Альцейя», и в IV авентюре в описании похода на саксов; затем, в XXIV авентюре (стр. 1476 В, 1416 А, 1509 С) Фолькер выводится, как совершенно новое лицо и при том назван здесь шпильманом, а об Альцейе ничего не сказано. В виду столь редкаго упоминания Фолькера в первой части, Лахманн признает его позднейшею вставкой стр. 9, 172 и т. д.

Очевидно, такие доводы совсем не убедительны, субъективны и ни на чем не основаны. Фолькер упоминается редко в первой части просто потому, что ему нечего там делать, а во второй части выводится, как новое лицо, именно потому, что читатель мог уже забыть о нем, да и сам поэт мог забыть, что он уже назвал его раньше, так как, по всей вероятности, поэт написал такую большую поэму не в один присест, а, может быть, в течение года, по меньшей мере, если только не больше. Затем, Лахманн считает нужным вычеркнут те строфы, где упоминается Вена, на том основании, что Вена построена лишь в 1162 году. Но этот довод имел-бы значение лишь в том случае, еслиб было доказано, что поэма в ее первоначальном виде принадлежит ко времени раньше 1162 года. Да и кроме того, еще нельзя считать доказанным, что Вена была основана лишь в 1162 году, как это видно из заметки Алоиса Кнепфлера: «Город Вена в Песни о Нибелунгах» (в журн. Germania hrsg. у. Bartsch, XIX Neue Folge VII. Wien, 1874, pp. 343—346).

Изучая далее текст поэмы, Лахманн (Klein. Schriften. I, 16—19) Замечает, что некоторые авентюры своим зачалом напоминают народные песни. Так, напр., XX авентюра начинается без всякой зависимости от предъидущей, она представляет собою нечто самостоятельное, а потому Лахманну кажется, что она и действительно есть отдельная народная песня, включенная собирателем в общий свод. И это положение опять-таки слишком субъективно и не убедительно. У всякого писателя каждая новая глава (в данном случае вторая часть поэмы) может выйти без резкой зависимости от предъидущей. Возьмите, напр., известный роман г. Лейкина: «Стукин и Хрустальников», печатавшийся ежедневно в «Петербургской Газете». Несмотря на то, что это произведение принадлежит безспорно одному автору и отличается единством плана, стиля и т. д., тем не менее каждая его глава представляет собою нечто цельное и может быть понята сама из себя.

Наконец, Лахманн останавливается на тех противоречиях, которые он нашел в некоторых местах поэмы. Что касается противоречий, то они могут встречаться и в произведениях, принадлежащих одному автору. В статье Ф. Ф. Соколова (l. с. Ж. М. Н. Пр. 1868, ч. CXL, декабрь стр. 862—864) приведен целый ряд противоречий, замеченных в сочинениях Эдгара По («Приключения Артура Гордона Пима»), графа Льва Толстаго («Война и мир», т. III, гл. XIV), Шиллера («Дон-Карлос», акт II, сцена 4, 5). В книге Фолькманна (l. с. 160, 159) указаны такия же противоречия у Данте и Виргилия, и наконец Герм. Фишер в соч. "Nibelungenlied oder Nibelungenlieder (1859) указал на одно противоречие в романе Сервантеса «Дон-Кихот», где (глава XI), между прочим, говорится, что Санчо едет на своем осле, между тем как раньше сказано, что он своего осла потерял (Muth, l. с. 277, примеч.). Противоречия и несообразности возможны, стало быть, у всякого автора, особенно, когда он не пишет с натуры, а творит с помощью фантазии. У одного романиста, напр., солнце восходит два раза в один день, у Лермонтова львица является с гривой («И Терек, прыгая, как львица с косматой гривой на хребте»…), у г. Случевскаго роса поднимается к небу и т. д. Лахманн в письме к Лерсу пишет, в подтверждение своего взгляда на противоречия (у Гомера):

«Эшенбах не умел ни читать, ни писать; его поэма „Парцифаль“ состоит из 24,810 стихов; но можнj назначить премию тому, кто нашел бы в ней малейшее противоречие». (Соколов, l. с. декабрь, 844—845). Но против этого справедливо возражают , что Вольфрам фон Эшенбах не создавал нечто новое, а только обработал два французских оригинала и, стало быть, менее рисковал впасть в противоречие с самим собою. Романисту же, который создает нечто новое, только что сложившееся в его голове и не списанное с натуры, впасть в противоречие легче. Не даром же Понсон-дю-Террайль, при писании своего Рокамболя, боясь вывести на сцену какое-нибудь лицо, уже убитое в одной из предъидущих глав, держал у себя на столе ряд манекенов, из которых каждый носил имя одного из действующих лиц.

Стало быть, даже, если бы в нашей поэме и оказались противоречия, то они не могут еще служить доказательством того, что поэма есть свод песен, принадлежащих различным авторам. Но на самом деле эти противоречия в поэме сводятся почти к нулю. Так, напр., в стр. 1354—1359 А (1414—1419 B: 1442—1447 С) Кримхильда, отправляя Вермеля и Швеммеля в Вормс, приказывает им пригласить к себе ее братьев и ее мать Уту и прибавляет: «а если Гаген из Тронеге останется дома, кто тогда укажет им сюда дорогу»? Из этих слов видно, что она желает заманить к себе Гагена под благовидным предлогом. Поэтому вполне понятно, что когда Гаген является к ней, она встречает его злобным вопросом,: «кто посылал за вами, что вы дерзнули приехать сюда?» (стр. 1725 А, 1787 ИB1828 С). И Гаген совершенно верно отвечает ей, что за ним никто не посылал, так как в сущности Кримхильда не поручала Вербелю и Швеммелю пригласить Гагена, а только выразила опасение, что Гаген, пожалуй, останется дома. Тут, по нашему мнению, никакого противоречия нет. Лахманн указывает далее на стр. 1439—1442 А (1499—1502 B; 1532—1535 С). Здесь Кримхильда спрашивает Вербеля и Швеммеля, что говорил Гаген на счет ее приглашенья, и гонец отвечает: «раз поутру рано пришел он на совещанье: мало хорошаго говорил он на счет этого». Лахманн считает это противоречием с тем, что сказано раньше о приезде гонцов в Вормс. По его мнению, гонцы не могли слышать, что говорил Гаген на этом совещании, так как они находились в это время на постоялом дворе. Совершенно верно, но разве не могли они узнать об этом от кого-нибудь из придворных. Мут, ярый поклонник теории Лахманна, приводит еще несколько противоречий (l. с. 269—277). Так в стр. 1860, 2 (ред. А = 1923 В, 1975 С) Бледель говорит Данкварту: «мой приход должен быть твоим концом из-за твоего брата Гагена, который убил Зигфрида; за это поплатишься у гуннов и ты, и многие другие витязи». Сказал тогда Данкварт: «я был малым кшйеГем, когда Зигфрид потерял свою жизнь». Как понимать слово kindel? Если оно значит «ребенок», «отрок», тогда, конечно, это место противоречит первой части поэмы, где Данкварт не раз назван «славным витязем, мужем, маршалком». По мнению Царнке (Literar. Centralblatt, 1855, стр. 117, cf. Muth, l. с. 269), Данкварт мог участвовать в походе на саксов в качестве «молодого знатнаго офицера», а слово kindel (замененное в редакции Е словом «кнехт») может означать «оруженосца» (сличи наше «отрок»). Но можно объяснить это противоречие и тем, что Данкварт просто хочет назвать себя человеком подневольным и, стало быть, невиновным в смерти Зигфрида. Наконец, уж если это противоречие (признаваемое и сторонником теории единаго автора, Барчем) не устранимо, его можно объяснить или забвением автора, так как вторая часть поэмы могла быть написана гораздо позже первой, или тем, что автор пользовался двумя противоречивыми сказаниями, или просто желанием Данкварта избежать кровопролития. Герои поэмы, при всей их храбрости, далеко не идеально-прямодушны: они не раз поступают вероломно, не раз лгут самым наглым образом: лжет даже Зигфрид, самая светлая личность в поэме: отчего же не допустить, что и Данкварт в данном случае немножко прилгнул. Поэтому, заключение Мута, что автор этой песни, очевидно, не знал тех песен первой части, где Данкварт назван маршалком, и, стало быть, те песни принадлежат другому автору, ни на чем не основано. Затем, Мут, следуя Вильгельму Гримму (Die deutsche Heldensage, 2, 67), вычисляет возраст Кримхильды, при рождении ею Ортлиба: если предположить, что Кримхильда вышла за-муж за Зигфрида 20 лет от роду, тогда окажется, что она родила Ортлиба, будучи 50летнею женщиною, так как десять лет прожила она с Зигфридом, 13 вдовою и 7 лет с Этцелем. Но, во-первых, нет ничего страннаго, что у женщины в 50 лет рождается сын, а, во-вторых, Кримхильда могла выйти замуж и 15 лет и, стало быть, могла родить Ортлиба 45 лет, что бывает сплошь и рядом и ныне. Наконец, автор мог не обратить внимания на цифры, и, если он 50-ти летнюю Кримхильду зовет, по-прежнему, «пригожей» (schöne) , то это обычная в эпосе несменяемость эпитета: в эпосе, напр., рука всегда «белая» даже у мавра, как это мы видим в эпосе сербском (А. Веселовский, История эпоса). Автор нашей поэмы зовет, напр., Гизельхера даже в конце поэмы «Гизельхер дитя» (Giselher daz kint 2226 В), когда ему было, по меньшей мере, 40 лет. (Мы переводили это выражение всегда словами: млад Гизельхер). И новейшие авторы могут делать подобные обмолвки. Напр. у графа В. А. Сологуба («Тарантас», цитов. в соч. Плетнева, изд. Я. Грота, II, 1885, стр. 146) попадается фраза: «длинные зимние дни».

Кроме противоречий, Лахманн усматривает еще одно повторение (Klein. Schrift., I 20—21), а именно: Гернот дважды издевается над Гагеном, советуя ему не ехать к гуннам, если уж он так боится Кримхильды (стр. 1403, 1404, 1452 А = 1462, 63, 1512 В). Что же тут страннаго? Он мог и десять раз издеваться над Гагеном, всякий раз, как представлялся случай. Более заслуживает внимания указание Лахманна на стр. 1448 А (1508 В. 1541 С), где какой-то епископ шпейерский выводится только для того, чтоб сказать одну ничтожную фразу: «да сохранит Господь их честь», и, затем, исчезает из поэмы навсегда. Это место тем более странно, что следующая за ним строфа (1449 А, 1509 В), в которой Ута разсказывает свой вещий сон, мало или почти ничем не связана с словами епископа. Конечно, это несколько странно, но мало ли бывает случаев, когда у поэта содержание второй строки зависит от рифмы первой: в данном случае первый стих оканчивается словом hof, какую рифму прибрать к нему? Поэту подвернулась рифма bischof. Какой же bischof? Можно бы опять Пильгрима пустить в ход, да он далеко, в Пассау; не лучше ли заменить его епископом шпейерским, благо Шпейер от Вормса не далеко. Но что же делать епископу? Очевидно, говорить благочестивые вещи, что он и исполняет в двух следующих строках. Следующая строфа уже предоставляет речь Уте. Что ей сказать? Мать всегда боится за своих детей, ей могут сниться и зловещие сны, такой сон видела и Ута, отчего же ей не разсказать его вслед за речью епископа? Скажут: мало связи, но разве в простой беседе заботятся о логической последовательности, разве думают о том, что их разговор будут разбирать потом гг. Лахманны, меряя все на свой критический аршин. Лахманн слишком много требует от автора поэмы, далеко не идеальнаго поэта, сплошь и рядом гоняющагося за рифмой и ради рифмы мало заботящагося о содержательности стиха. Лахманн придирается даже к самым мелочам: напр. 1498 А (1558 В) перевозчик тре бует, чтобы Гаген сошел на берег, стало быть, Гаген уже вскочил к нему на судно, а между тем раньше об этом не сказано. По мнению Лахманна, словоохотливый эпический певец должен был разсказать об этом обстоятельно, и следовательно, тут есть пропуск. Далее, в стр. 1502 А, (1562 В) Гаген бросает в реку голову перевозчика, а в стр. 1507 (1566) оказывается, что он бросил в реку не только голову, но и туловище, о чем, однако, поэт раньше не говорит. Насколько смешна эта придирчивость, предоставляем судить читателям.

Наконец, Лахманн обращается к последнему средству: он сравнивает поэму с «Плачем».