III.

Обратимся к нашему переводу. Мы имели целью передать поэму на русский язык возможно ближе, строчка в строчку, ничего не прибавляя, не убавляя и не изменяя размера оригинала, хотя и сами чувствуем, что вторая половина четвертого стиха каждой строфы, имеющая 4 подъема (Hebungen), вместо 3 подъемов остальных полустиший, звучит не особенно приятно для уха читателя, избалованнаго изяществом формы стиха русских поэтов. Позволим себе сделать здесь выписку из рецензии г. E. К. на перевод драм Шекспира, сделанный Н. Х. Кетчером (см. „Атеней“, часть 4-я, 1858, стр. 160—162), так как эта выписка вполне выражает наши мысли об обязанностях переводчика: „Надо особенно благодарить его (т. е. Кетчера)“, пишет г. E. К.: „за то, что он всего более старался о возможно близкой и верной передаче подлинника не только в главных его чертах, но и в малейших подробностях, не заботясь при этом, всегда-ли такая верность придет по вкусу современному читателю, часто не готовому к тем неожиданностям, своевольствам и странностям выражения, с которыми встретится он у Шекспира на каждом шагу. Переводчики имеют привычку все это посмягчить, повыправить и пообделать, представить чудный язык Шекспира как можно более подходящим к употребительному теперь в обществе и в кни-жках лучших нынешних сочинителей (курсив подлинника). Этот прием, которым более или менее одержимы почти все переводчики Шекспира, кажется нам совершенно ложным. Шекспир и для современнаго англичанина представляет бездну странностей в выражении, не говоря уж об устарелости языка. Что-ж, если-б, на этом основании, какой-нибудь английский сочинител (курс. подлинника) вздумал в наше время переиначивать Шекспира на новый лад? Вы просто назвали-бы его варваром? — Ну, такими-же варварами кажутся нам и переводчики, сглаживающие в последнем вкусе, au goût du jour, причуды и резкости великаго подлинника. На такия вещи можно посягать, только не понимая его хорошенько. Пожалуй, не сбережешься греха, и следуя по пятам за переводимым поэтом, но лучше уж грешить излишней близостью к подлиннику, чем произвольным переложением его особенностей на свой личный, в этом случае, ни для кого не интересный вкус главное все-таки язык и манера самого поэта, а не переводчика“. В добавление к этому, мы можем только выразить сожаление, что при всем желании не могли достичь полной точности, связанные рифмой и узкими рамками строфы. Главным препятствием служило для нас обилие в оригинале односложных слов, что и заставило нас не брезговать подчас забытыми русскими словами, в роде „чад“ (kint), или» знать, мол, чай, вишь, глядь" и т. д. Не мало трудностей представляли и технические термины.

Что касается поэтических вольностей, то мы не избежали некоторых из них: 1) мы позволили себе называть героя поэмы то Зигфридом, то Зигфридом, также поступили мы и с некоторыми другими именами: Румольт и Румбльт, Синдбльт и Сйндольт и т. п. 2), мы иногда, опять-таки в именах собственных, пропускали звук е: Сиглинда вм. Сигелинда, Сигмунд, вм. Сигемунд, Ниблунги вм. Нибелунги: 3) мы вводили не раз женския рифмы там, где в оригинале стоят мужския, напр. увидали, вскоре и т. д. Оправданием может служить, до известной степени, то обстоятельство, что в оригинале встречаются нередко рифмы в роде dégen, gelegen, pflegen, genésen, gewesen и т. д., хотя немцы считают эти рифмы мужскими, выговариваяdegn, gelegn, pflegn. Что касается собственных имен, то мы, по возможности, сохраняли правописание оригинала, передавая немецкое русским х, за исключением имени Гагена (Hagen), а s — русским с, за исключением имени Зигфрида, так как последнее правописание более обычно в русской литературе, хотя лучше было-бы называть его Сигфридом. Названия географическия мы не переделывали на современный ладь; поэтому у нас Тенемарка не заменена Данией, точно также мы писали всегда: Исланд, Нидерланд, Тронеге, Альцейе и т. д.