«Плач» (Die Klage).
Поэма «Плач» сохранилась в тех самых рукописях, в которых сохранилась и поэма о Ниб. Только в некоторых отрывках «Песни» нет «Плача». «Плач» следует всегда за «Песнью». Все рукописи, в которых он сохранился, делятся натри группы: В, Е, D. Группа B обнимает рукописи ABjdg, группа С — рукописи CGa, и D — рукописи DPb. (См. предисловие Edzardi к изд. Die Klage, 1875). Вопрос о происхождении его и о взаимном отношении рукописей столь же запутан, как и вопрос о происхождении «Песни», так что мы, по крайней мере, отказываемся от «то разрешения. Поэма „Плач“ написана совсем иным размером, чем „Песнь“, как это можно видеть из следующаго отрывка:
1. Hic hebet sich ein innere,
daz waere vil redebaere
unt waere ouch guot ze sagene,
niwati daz ez ze klagene
5. den linten allen gezimt.
swer ez rehte vernimt, и т. д. (Edzardi, стр. 91).
Автор поэмы излагает вначале, в самом сжатом виде, всю историю Зигфрида до его смерти в 74 строках. Более подробно разсказывает он события от смерти Зигфрида до катастрофы, сгубившей всех бургундов в земле гуннов. Главное же внимание отдано им описанию всех перипетий трагической борьбы бургундов с гуннами. Песнь о Нибелунгах не говорит о том, что было дальше после того, как пали все бургунды и Гильдебранд отрубил голову Кримхильде. Поэма „Плач“, напротив, говорит об этом очень обстоятельно. Поэт разсказывает, как оставшиеся в живых оплакивали павших, как положили их в роскошные гробы, отпели по-христиански и похоронили. Похоронив убитых, Этцель оповестил родичей павших бойцов о печальном событии. На Рейн послан был скрипач Швеммель вместе с кнехтами Рюдигера. Отправляя последних в Бехеларен, Дитрих наказал им не говорить Готелинде и ее дочери Дитлинде о смерти Рюдигера. По дороге они заехали в Вену и отдохнули у герцогини Изальды, которая, узнав о катастрофе, предалась страшной печали. Между тем, Готелинда и Дитлинда, еще до прихода гонцов, видят нехорошие сны, так что, при появлении гонцов, они обе испугались. Гонцы сказали им, что король послал Рюдигера куда-то далеко по делу, так что он может явиться в Бехеларен не раньше, как через год, но что через 12 дней к ним прибудет господин Дитрих. Женщины поверили гонцам и стали разспрашивать о том, как приняла Кримхильда братьев и Гагена, а Дитлинда спросила о здоровьи своего жениха Гизельхера. Швеммель, разумеется, разсказал, что все обошлось хорошо, что Гизельхер здоров и скоро прибудет к ним. Один из гонцов, слушая эту ложь, не выдержал и заплакал, заплакали тогда и другие. Женщины сразу поняли, что случилась беда, и заставили Швеммеля разсказать всю правду. Обе они упали без чувств, при роковой вести, и скоро весь Бехеларен огласился воплями жен и мужей. Печальные поехали гонцы из Бехеларна на Рейн и предварительно заехали к епископу Пильгриму в Пассау. Узнав печальную весть, он отслужил торжественно заупокойную обедню и отпустил гонцов на Рейн, прося их передать Уте его поклон и совет не слишком убиваться о павших, так как от смерти никто не убежит. Он просил гонцов заехать к нему на обратном пути. „Я хочу“, сказал он: „записать все это: битвы и гибель бойцов и как они все умерли. Все, что вы из того видели, должны вы мне потом разсказать. Для этого я пошлю гонца к гуннам, чтоб разузнать все хорошенько. Это величайшая история, какая когда-либо была на этом свете“. (Edzardi, стран. 215, стих. 3773—3791). Проезжая через Баварию, гонцы известили о гибели бургундов господина Эльзе, брат которого был убит в Стычке с Гагеном, после переправы бургундов через Дунай. Эльзе был рад, что Бог наказал убийц за смерть его брата. Когда гонцы прибыли в Йормс и разсказали Брунхильде о катастрофе, она была поражена этой вестью, как громом. Ута жила в это время в Лоршском монастыре, проводя время в молитве и чтении псалтири. Тяжело, было и ей услышать о гибели Гунтера, Гернота и Гизельхера: она умерла на седьмой день от великаго горя и была погребена в Лери: оком аббатстве. Венец Гунтера был вручен его молодому сыну, которому вассалы торжественно обязались служить, как своему королю. Когда Швеммель вернулся в Этцелю, Дитрих поехал в Бехеларен и узнал там от Дитлинды, что ее мать умерла от горя, будучи не в силах пережить Рюдигера. Епископ Пильгрим велел записать всю историю о гибели бургундов „латинскими буквами“ (стих. 4679, Эдзарди, р. 245). Тогда его писец мейстер Конрад (schribaere meister Kuonrât) стал записывать эту повесть. Потом часто слагали (getichtet dicke) ее на немецком языке: старые и молодые знают хорошо эту повесть. Нечего мне больше сказать об их радости и об их печали. Эта песня зовется „Плач“.
Таково содержание поэмы „Плач“, о времени написания которой нельзя сказать ничего положительнаго. Неизвестно также и то, кто был ее автором.
Лахманн сличил ее содержание с содержанием „Песни“ и пришел к выводам, с которыми в настоящее время соглашаются только самые ярые приверженцы Лахманна, в роде Мута, для которого великим истолкователем поэмы в области критики является Карл Лахманн (l. с. 422). Сличая обе поэмы, Лахманн замечает между ними во многом разительное сходство и в то же время несходство в некоторых мелочах. Сверх того, автор „Плача“ не знает (так думает Лахманн, но вернее будет сказать: „не говорит“) многаго, что разсказывается в поэме о Нибелунгах, и, наоборот, он сообщает многое такое, чего „не знает“ или, вернее, не разсказывает автор „Песни“. Из этого Лахманн заключает, что те места „Песни“, которых автор „Плача“ не знает, должно считать позднейшею вставкой или особыми песнями, которые автору „Плача“ были неизвестны. Безпристрастный изследователь, которому нет надобности доказывать, во что бы то ни стало, ту или другую предвзятую теорию, может объяснить все это дело гораздо проще. В самом деле, мы видели, что автор „Плача“ разсказывает содержание первых 19 авентюр „Песни“ до выхода Кримхиледы замуж за Этцеля крайне сжато. Видно, что он этою частью не интересуется, у него другая цель: описать, как были оплаканы павшие, отсюда и название его труда. Первую часть он пересказывает только по необходимости, для большей ясности. Должно заметить, однако, что он в этом пересказе ни одним словом не противоречит „Песни“. В дальнейшем ходе изложения он становится более словоохотливым и опять-таки и здесь его разсказ почти всегда совпадает с текстом „Песни“. Отчего бы не допустить предположения, что оба автора заимствовали содержание именно из той книги, которую написал писец Конрад, по приказанию епископа Пильгрима, или, если не из нее непосредственно, то из позднейшей немецкой стихотворной обработки, на которую указывает автор „Плача“? Отчего не допустить, что автор „Песни“ заинтересовался больше судьбою Зигфрида и мщением Кримхильды, а автор „Плача“ исключительно одним мщением и плачем живых об убитых? Наконец, отчего не допустить, что оба автора не следовали рабски своему источнику, а позволяли себе некоторые вольности. Только одно говорит, повидимому , в пользу Лахманна, а именно: автор „Плача“ категорически заявляет, что он не знает ничего о том, как приехали бургунды к Этцелю (85—89 В). Но, во первых, этого стиха (86: jäne weiz ich niht der таете) нет в рукописи А, и всего этого куска нет в рукописи Е, а во-вторых, из дальнейшаго оказывается, что автор „Плача“, вопреки собственному уверению, знает многое из того, что говорится в „Песни“ о путешествии бургундов к Этцелю: он знает, что Гаген убил Гельфрата, брата Эльзе, знает совет Румольта, знает об обручении Гизельхера с Дитлиндой в Бехеларне, знает, что Швеммель был послан пригласить бургундов к Этцелю. Зачем же он ссылается ложно на свое незнание? Да, может быть, просто ради рифмы, за которой он гоняется на каждом шагу, вследствие чего страшно размазывает то, что можно бы выразить гораздо проще. Этой погоней за рифмой объясняется, по всей вероятности, и то, что автор выпускал подчас некоторые подробности, имеющияся в „Песни“, или видоизменял их исключительно потому, что они не укладывались в стих. То же можно сказать и об авторе „Песня“. Стало быть, предполагать, что „Песнь о Нибелунгах“ есть собрание песен, из которых автору „Плача“ были известны только некоторые и, притом, из другого сборника, нет никакого основания. Лахманн указывает еще на заключительные строфы „Песни“, в которых автор говорит (2316 А 2379 В, 2439, 2440 С):
Jne kan in niht bescheiden, waz sider da geschach:
wan ritter unde vrouwen weinen man dä sach.
(т. e. я не могу разъяснить вам, т. е. сказать, описать обстоятельно, что было потом; только (одно могу сказать), что видели тогда плачущими рыцарей и дам). Последняя строфа редакции C (2440, ее нет в А и В) прибавляет: „я не скажу вам больше ничего об этом великом горе“ (jne sage iu nu niht mère von der grôzen nôt). Предоставляем судить читателям, можно ли отсюда вывести заключение, что автор „Песни“ не знал, что было дальше. Не лучше ли объяснить дело проще, допустив, что автор просто „не в силах описать тех слез и рыданий, которые последовали за катастрофой?“ Стало быть, оба автора могли пользоваться одним и тем же источником, чем и объясняется их согласие даже в отдельных фразах (напр. Рюдигер в обеих поэмах зовется „отцем всякой доблести“. См. целый ряд примеров у Holtzmann, Adolf: Untersuchungen über das Nibelungenlied. Stuttg. 1854. стр. 97—119). Гибель бургундов, если верить словам автора „Плача“ (а не верить ему мы не имеем причины), была описана „писцем“ Конрадом, по приказанию епископа Пильгрима, по-латини и затем воспевалась и по-немецки. Следовательно, предполагать, что Песнь о Нибелунгах есть свод народных песен, спаянных рукою собирателя (диаскеваста), возможно только на основании каких-нибудь иных данных, во всяком случае не на основании сличения „Песни“ с „Плачем“. Это сличение доказывает только одно, что „Плач“ не может быть выведен из „Песни“ в ее нынешнем виде, точно также и „Песнь“ не есть переработка „Плача“, ибо конец „Плача“ сообщает многое такое, чего нет в конце „Песни“ и, наоборот, начало „Песни“ гораздо подробнее начала „Плача“. Сходство же может быть объяснено только единством источника, а так как автор „Плача“ не раз называет своим источником „Книгу“, то значит, общим источником обеих поэм была „Книга“ и, по всей вероятности, на немецком языке, так как иначе трудно объяснить сходство обеих поэм в отдельных фразах.
Покончив со второю частью „Песни“, Лахманн, чувствуя себя победителем, переходит к первой и подвергает ее самому краткому разбору (Kl. Sehr. I, 51—61), решив бездоказательно, что рукопись А вернее передает работу первого собирателя-диаскеваста, чем B (Сангалленская), в которой текст первоначальной редакции, по его мнению, подвергся добавлениям, исправлениям и подчас сокращениям. Тому обстоятельству, что в рукописи И нет первой строфы („Гласят чудес не мало нам саги лет былых“), Лахманн не придает особаго значения потому, что эта строфа имеется во всех других рукописях; первые 12 строф (ред. В), выводящия на сцену целый ряд лиц, которым предстоит действовать лишь впоследствии в других песнях, Лахманн считает введением, присочиненным только тогда, когда приступлено было к сшиванию отдельных песен. Первая строфа, в которой с такою замечательною краткостью поэт резюмирует все содержание поэмы, кажется Лахманну тем более подозрительной, что в ней встречаются „внутренния“ рифмы, т. е. рифмуются даже полустишия:
Uns ist alten maœren wanders vil geseit,
von heleden lobebaeren , von grâzer kuonheit *),
von frouden hôchgezîten , von weinen und von klagen,
von küeuer recken striien muget ir nu wunder hoeren sagen.
2. ) Так в рук. А; Е имеет von grôzer arebeit.
и, сверх того, вторая половина четвертого стиха повторяет то же, что сказано уже в первом стихе. Эти внутренния рифмы кажутся Лахманну невозможными для народных песен, а потому он и считает такия строфы делом диаскеваста. Руководясь подобными критериями, Лахманн пробует их применение и старается выделить из поэмы те народные песни, из которых она составилась. В подтверждение своей гипотезы о происхождении поэмы, Лахманн ссылается на двух средневековых немецких поэтов Марнера и Гуго фон-Тримберга, действительно, упоминающих, что им были известны песни о предательстве Кримхильды, о смерти Кримхильды, об убиении Зигфрида и о кладе Нибелунгов! Оба они принадлежат ко второй половине XIII века, и, следовательно, они, может быть, имеют в виду отдельные авентюры нашей поэмы. Марнер (бродячий певец по профессии) говорит, что он „поет людям свои песни“, которых он насчитывает семь, при чем некоторые действующия лица этих песен не имеются в нашей поэме, а только в других поэмах о Дитрихе Бериском, собранных в известной „Книге героев“ (Heldenbuch). Бродячий певец мог петь, конечно, и отдельные авентюры из Песни о Нибелунгах, так как каждая из них представляет собою нечто целое. Стало быть, ссылка на Марнера ничего не доказывает, точно так-же, как и ссылка на Гуго фон-Тримберга, в произведении которого, носящем заглавие „Kenner“ (конца XIII века, см. Muth, l. с. 267), перечисляется 10 песен и в том числе 3 о Нибелунгах. Лахманн ссылается, затем (l. с. 62—63), на тюрингскую хронику Иог. Роте (Joh. Kothe, жил в половине 15 века), из слов которого видно, что в его время пелись песни о сильном Зигфриде, о Гагине и Кунехильде. Наконец, в „Парцифале“ Вольфрама фон-Эшенбаха, относящемся к первым годам XIII века, встречается упоминание о знаменитом совете Румольта, а в поэме о Равеннской битве (Rabenschlacht) попадается целый ряд фраз, буквально схожих с некоторыми фразами нашей поэмы (напр. von alten meren wunder hören sagen, von recken lobeberen, von grozer arebeit, weinen und klagen). Эти ссылки имели бы значение лишь в том случае, если бы хронология всех этих памятников была точно определена. Конечно, уесли „Нарцираль“ Вольфрама написан раньше поэмы, тогда необходимо допусгить заимствование со стор ты автора поэмы, хотя можно допустить и то, что оба они могли заимствовать сведения из одного источника. Сходство отдельных фраз „Равенской битвы“ с фразами поэмы можно объяснять также на разные лады. — Этим мы заканчиваем разбор первого труда Лахманна, приходя к заключению, что здесь ег» гипотеза остается недоказанною. Что отдельные песни о Нибелунгах могли существовать, в этом сомнения быть не может, тем более, что и сам автор поэмы ссылается на «саги лет былых» (впрочем, этой строфы нет в рукописи В), но это еще не дает нам права думать, что и наша поэма есть евд таких песен, снабженных введением и исправленных собирателем.
В 1826 году Лахманн выпустил в свет свое издание «Горя Нибелунгов и Плача» (мы пользовались вторым изданием 1811 года), в котором коснулся подробнее вопроса о рукописях поэмы, которые он впервые назвал латинскими буквами (причем прописными буквами названы пергаментные рукописи XIII и XIV вв.) ABCDEFGHJKabcdefghi. В предисловии (изд. 2, стр. IX) он не придает особаго значения вопросу о том, которая из рукописей (АВС) древнее, с чем нельзя не согласиться. Из них А, по его мнению, не смотря на все свои промахи, вернее передает первоначальную редакцию поэмы, чемъостальные, уже переработавшия этот первоначальный текст. Почему текст рукописи А показался Лахманну древнейшим, этого он не разъясняет в предисловии; он замечает только, что этому тексту чужды те изменения, которые общи всем остальным рукописям. В этом издании Лахманн напечатал курсивом все те строфы, которые, по его мнению, вставлены в песни или их собирателем, при составлении свода, или же, до составления, отдельными певцами.
Всего напечатано курсивом или в скобках [] 745 строф, т. е. почти ⅓ всей поэмы (в ред. А=2316 Строф). Признанные подлинными 1571 строфу Лахманн разделил не на 39 авентюр, как делится поэма в рукописях, а на 20 песен.
Интересно, что число строф каждой песни делится у Лахманна на 7, а именно:
I песня = 56 (7X8) строф.
II " = 77 (7 X 11) "
III ". = 56 (7 X 8)
IV " = 42 (7 X 6) "
IV (продолжение) = 70 (7 Х 10) "
V " = 42 (7 X 6) "
VI " = 126 (7 X 18) "
VII " = 49 (7 X 7) "
VIII " = 56 (7 X 8) "
IX = 49 (7 X 7) "
X = 42 (7 X 6)
XI " = 91 (7 X 13) "
XII " = 37 за вычетом 2 строф, заподозренных Лахманном, остается 35 = (7 Х 5)
XIII " = 56 (7 X 8) Строф.
XIV " = 63 (7 X 9) "
XV " = 63 (7 X 9) "
XVI " = 14 (7 X 2) "
XVI " = 56 (7 X 8) "
XVII " = 56 (7 X 8) "
XVII (продолжение) = 56 (7 X 8) "
XVIII " = 56 (7 X 8) "
XVIII = 63 (7 X 9) "
XIV = 287 (7 X 41) "
Мы, пока, умолчим о значении этой делимости на семь и перейдем к разсмотрению третьего труда Лахманна, его примечаний к Горю Нибелунгов и к Плачу (1836 года) ; здесь Лахманн приводит разночтения из других рукописей, а вместе с тем приводит доказательства, почему он атетировал (выбрасывал, т. е. печатал курсивом) заподозренные им строфы. К сожалению, критерии, которыми он руководился, разсеяны в примечаниях и были сведены лишь впоследствии Мюлленгоффом (см. Muth, l. с. 280, Hermann Fischer, l. с. 197—198). Эти критерии следующие:
1) двусложный ауфтакт, т. е. когда одно ударение приходится на два слога, напр. 164,4 (А = 165В, 166С):
mir’n zerinne miner vriwende, приходится читать: mir’n zrînne, или выбросить, по совету Лахманна, miner, которое он и печатает курсивом (Anm. l. с. р. 28). По его мнению, такого ауфтакта нет в строфах, подлинность которых подтверждается и другими соображениями;
2) рифмованные цезуры, или внутренния рифмы, примеры которых мы видели в первой строфе;
3) конструкция, забегающая из конца одной строфы в следующую, т. е. когда конец предложения не совпадает с концем строфы, напр. 1191, 4 (А = 1251 В): 1191,4 ze hove kom dö Rüedigêr, die helde reiten wider in, 1192,1 Daz man rehte erfüere etc. В примечании к этой строфе (Anm. 157), Лахманн говорит: «я думаю, никто не станет защищать эти связанные строфы», а потому и печатает их курсивом. Вопрос сводится к тому, возможен ли такой перенос в народной строфической поэзии и представляет ли поэма свод немецких народных строфических песен. Ни то, ни другое Лахманном не выяснено, а потому и этот критерий не имеет цены.
4) Сбивчивость в употреблении «ты» и «вы». Лахманн не допускает и мысли, что поэту позволяется простое «вы» заменить, обмолвясь, сердечным «ты».
5) Ничтожность заключительных стихов строфы. Это совершенно справедливо: некоторые строфы заканчиваются самыми банальными и безсодержательными стихами; но, во-первых, такия безцветные фразы в роде «как мы про то Слыхали» и т. д., попадаются не только в конце строф, но и в начале, и в середине, а во-вторых, нельзя же требовать от автора поэмы того совершенства техники, которым он не обладает, и не лучше ли простить ему эти банальные стихи, продукт видимой погони за рифмой.
6) жалкое подбирание выражений из строф предъидущих или последущих, напр. 48 строфа, действительно, повторяет то, что говорится дальше, и вообще легко можно обойтись без нее, как и без целаго ряда других ничтожных по содержанию строф. Но это еще не значит, что эти строфы вставлены в подлинные песни собирателем или писцами и читателями. Что у Лахманна есть вкус, что все плохое в поэме он хорошо чувствует, в этом нет сомнения, но предъявлять к автору поэмы такия требования — нет никакого основания.
7) Праздное упоминание бургундских героев там, где упоминать о них нет никакой нужды. Для чего это делается в поэме? Для того ли, чтоб читатель не забыл действующих лиц или просто с целью наполнить чем-нибудь стих, не дававшийся автору, — решить трудно.
8) Совершенно лишнее описание одежд и пиров.
К этим восьми критериям, не выдерживающим критики, надо присоединить еще один, который был открыт Яковом Гриммом (H. Fischer, Forschungen, l. с. 202): это так называемая «теория гептад» (теория семерок), о которой сам Лахманн нигде не говорить. Яков Гримм заметил, что во всех 20 песнях, на которые Лахманн разделил поэму, число подлинных строф, за вычетом напечатанных курсивом, делится на 7. Тру.дно допустить, чтоб это было делом случая, как объясняет это фон Мут (Muth, l. с. р. 285: Sondern das eben ganz zufälliges Erg ebn: s war). Раз это не случайность, а преднамеренная теория, в таком случае у всякого является подозрение, не руководился ли Лахманн этою делимостью на 7 в своих атетезах (т. е. выкидываниях яко-бы неподлинных строф). Подозрение подтверждается отчасти и тем, что сам Лахманн в своих примечаниях (Anm. zu 1235—1239, р 162—163) высказал ту мысль, что средневековые немецкия поэмы делятся на части в 30, 31, 32 стиха, при чем каждый такой отрывок начинался прописною буквой; в поэме «Плач» последний отрывок состоит из 28 коротких стихов; затем, пробежав 28 строк назад, мы в рукописи А встречаем снова большую начальную букву (2089 А). Если вычеркнуть из «Песни» 52 строки (=13 строф), в которых идет речь о Пильгриме, и 32 коротких стиха (1747—1762 А; 16 длинных стихов = 32 коротких стиха) в «Плаче», где говорится о радости маркграфа Эльзе по поводу гибели бургундов (по мнению Лахманна, это сообщение стоит не на своем месте и совершенно безполезно), тогда получится в Песни и Плаче всего 13496 стихов, т. е. 28 X 482. Стало быть, когда собиратель задумал соединить Песнь с Плачем, во всем собрании было всего 482 отрывка, каждый в 28 стихов, начинавшийся прописною буквою. К ним собиратель прибавил 32 + 52 стиха = 84 = 28 X 3, т. е. три отрывка в 28 стихов. Конечно, все это построение держится только на числе строф в рукописи А и не приложимо к другим рукописям, но и, кроме того. Лахманн сделал ошибку. Он насчитал в «Плаче» 2158 длинных стихов (= 4316 коротких), тогда как их на самом деле в ред. А 2160 (= 4320), как указал Фолльмбллер (Fischer, l. с. р. 203) и как это можно видеть в 4 изд. Лахманна (Der Nibelunge Noth und die Klage. Nach der ältesten Überlieferung hrsg. von Karl Lachniann. 4. Abdruck des Textes, Berl. 1859, стр. 295). Вследствие этого, делимость на 28 улетучилась и Лахманн принужден был разделить «Плач» на 144 отрывка в 30 стихов каждый (144 X 30 = 4320) и тем разрушить всю свою гипотезу, построенную на песке. Эта погоня Лахманна за делимостью на 28 внушает сильное подозрение к мистической роли, которую играет у Лахманна число 7, тем более, что из 20 лахманновских песен I, III, VIII, XIII, XVI, XVII, XVII продоли. и XVIII, делятся не только на 7, но и на 28 (28X2 = 56), так как число строф в каждой из них = 56. Можно, конечно, предположить, что народные песни состояли из отдельных частей каждая в 7 строф (= 28 стихов), причем 2 строфы соответствовали бы Στροφη , 2 — ἀντιστροφη и 3 — ἐπῳδός в хорах греческой трагедии, но, к сожалению, таких стихотворений немецкие ученые еще не открыли, и вся теория гептад (или, как справедливо называет ее Фишер, гептадный вздор, Heptadengrille) зиждется только на том, что в «Плаче» в рукописи А отрывок в 28 стихов начинается большою буквою, без всякой видимой причины. После всего этого, сомневаться в том, что Лахманн, выкидывая строфы, имел в виду эту делимость числа строф на 7 и числа стихов на 28, нельзя, и остается удивляться, что добросовестный немецкий ученый орудовал этим критерием молча. Этим мы заканчиваем обзор гипотезы Лахманна, все критерии которого не выдерживают критики. Напротив, единство плана, единство действующих лиц, единство языка, слога и поэтической техники — все указывает на то, что автор «Песни» — один; что он мог пользоваться народными песнями, сказаниями или письменными источниками, против этого никто не будет возражать: сам Лахманн сознается, что по всей поэме прошлась рука собирателя — поэта. Как же выделить то, что принадлежит ему, и то, что принадлежит народной песне? Неужели ему может принадлежать только все плохое, слабое, а народной песне все наиболее совершенное? Помимо всего прочаго, гипотеза Лахманна грешит и тем, что она построена на признании рукописи А, в виду ее краткости, испорченности и безъискусственности, наиболее верною оригиналу. Это приводит нас к вопросу о рукописях, которому и посвятил свое особенное внимание Адольф Гольцманн. Он первый, но, к сожалению, лишь по смерти Лахманна (ф 1851), выступил с обстоятельным разбором Лахманновской гипотезы в своих Untersuchungen liber das Nibelungenlied (Stuttg. 1854, VIII + 216 стр.).