VII. Художественное значение Нибелунгов.

«Кто бы ни был автор этой поэмы, говорит Карлейль , мы все-таки обязаны ему благодарностью. Разставаясь с Нибелунгами, с их „празднествами, турнирами, горем и слезами“, мы не можем не повторить, что в этом изумительно-искусном разсказе открывается целый мир своеобразных красот, составляющих главное достоинство всякого эпическаго произведения. Не только, как одно из древнейших предании новой Европы, она заслуживает внимательнаго изучения, но и как поэтическое произведение, которое своими высокими достоинствами приобретает одно из первых мест в ряду эпических произведений средневековой Европы. Немецкая критика назвала „Нибелунги“ северной Илиадой. Но что общаго между этими двумя поэмами? Только то, что обе носят характер разсказа и повествуют об истреблении це лаго поколения. Певец Нибелунгов во многом отличается от Гомера и во многом ему уступает. В нем нет ни пылкаго воображения, ни несокрушимой энергии, которые составляют характеристику Гомера… Германский певец сравнительно слишком прост, не углубляется в жизнь, не вступает в борьбу с страшными тайнами; он доверчиво смотрит на окружающий мир и рисует его таким, каким он представляется его взору, останавливаясь на внешней сторони вещей. В нем незаметно большой способности очерчивать характеры; действующия лица его поэмы знакомы нам поверхностно, между ними нет даже родовых различий; но, как портреты, они выполнены превосходно. Воображение его также небогато. Два, три сравнения, но несколько раз повторяемые, не доказывают большого развития этой способности… Германскому певцу недостает ни роскошнаго, симпатичнаго стиха, ни богатой, неистощимой фантазии. Но за то дух его обладает другими свойствами, без которых нет поэзии, — благородством и глубоким поэтическим чувством. Он одушевляется духом рыцарства, любовью и героизмом; печаль разлуки, томление безответной любви, нежное чувство женщины, отважное предприятие героя — все это находит мелодический отголосок в его благородном сердце. Все, что было смертно в его натуре, прошло с ним вместе; он мелькнул, как поэтическое явление, оставив за собою мелодическую песню; звук этой песни еще до сих пор оглашает воздух и долго еще будет слышаться среди отдаленнаго потомства. Германцы С удивлением и любовью смотрят на Песнь о Нибелунгах; если они более восхваляли ее, нежели изучали, то ошибку эту легко объяснить благородным патриотическим чувством. Для нас она драгоценна, как памятник, свидетельствующий о жизни человечества в давно минувшия времена… Независимо от достоинств древности, эта песнь удивляет изследователя, как отдельное сочинение, и как высокий памятник древняго германскаго искусства. Современный нам читатель, без всякого предварительнаго приготовления, может найти в ней глубокий интерес. Единство содержания, внутренняя связь событий и полнота ставят Песнь о Нибелунгах на столько выше Книги Героев (Heldenbuch), насколько Шекспир возвышается над своими последователями и предшественниками. Хотя неизвестнаго певца Нибелунгов нельзя поставить на ряду с Шекспиром, однако-ж, нельзя и не признать в нем глубокаго поэтическаго чувства. Эта поэма имеет то, чего недостает многим древним и новым произведениям этого рода: в ней есть свое основание, свое органическое целое, есть начало, середина и конец; нельзя не отличить в ней главной идеи, существенности, если хотите, вокруг которой группируются в живое целое множество разнообразных частей и мелких подробностей… Древнее наречие Нибелунгов ясно и выразительно; его правильная версификация жива, и даже читатель девятнадцатаго века найдет гармонию в ее ритме. Правда, язык Нибелунгов часто растянут; но это многословье соединяется с неподдельной задушевностью и ритмом не только в словах, но и в мыслях. Простота, даже безпрестанное повторение эпитетов и рифм никогда не поражает уха и не кажется глупостью; так, например: два слова lib (тело, жизнь — leib) и wip (женщина, жена = weib) постоянно следуют одно за другим; но они служат выражением детской невинности. В старинном строе этой песни есть своя неподражаемая прелесть: в веселой плясовой мелодии вам слышатся иногда суровые звуки, и нередко глубокие потоки скорби и гнева, шумные, как море в непогоду, вливаются в ее светлое, спокойное течение. Это кроткая, спокойная улыбка; но в ее задумчивом спокойствии Скрыта безпредельная твердость, страстная любовь и героическая сила. Такое сочетание веселой наружности и серьезнаго содержания встречаем и у других поэтов. Неизвестный певец севера напоминает нам Тасса, хотя различие между ними слишком явно. Оба они одевают суровые, темные образы в светлую одежду: высокий подвиг, дерзость, доходящая до самозабвения, и самая смерть облечены у них в кроткий, весело, игриво волнующийся стих. И Нибелунги, и Освобожденный Иерусалим — мы выскажем наше личное мнение — в одном отношении приводят нас к одинаковым результатам: и в той, и в другой поэме действующия лица и их история ярко рисуются перед вами, но вдали, так, как будто ба вы смотрели на сцену в обращенный телескоп: все уходит в даль, живые лица превращаются в светлые, блестящия миниатюры, цвета становятся определительнее и ярче, тени исчезают. Эта особенность, по нашим понятиям, составляет отличительную черту лирической поэмы. Роскошная мелодия Тасса до сих пор живет в устах итальянцев; Nibelungen также не даром носят название песни. Не менее замечательно и содержание поэмы, поражающее своими высокими достоинствами. Во всем этом вымысле подобраны самые эстетическия черты и устранено все, что своей грубостью могло бы нарушить их гармонию. Читателю не приходится жалеть о гигантах, карликах и т. д., все это устранил или отодвинул в тень певец Нибелунгов и вывел на очищенную сцену другого рода героев. И в Нибелунгах есть свои чудеса и здесь действительный мир окружен сверхъестественным; но чудеса его обнаруживаются редко: нужно удивляться искусству, с каким этот простой, безхитростный поэт вводит элемент чудеснаго в свое произведение. Принимая его без критики, он всегда находит предел, за которым чудесное становится безобразным. В этом отношении, он может сравниться с Гомером. Таинственная история Нибелунгов развивается под невидимым сторонним влиянием; немногия чудеса, введенные в поэму, совершаются вдали: о карликах, великанах, плащах-невидимках, несметных сокровищах и о пещере, где скрыты они, идут слухи из дальней, неизвестной страны.

„Песнь о Нибелунгах“ обыкновенно называют северным эпосом; но в ней преобладает характер драмы. Эти тридцать девять Aventiuren (приключений ), составляющия поэму, могут быть названы тридцатью девятью сценами трагедии. С самого начала читатель темно предчувствует будущую катастрофу, и, чем далее он углубляется в поэму, тем яснее представляется его глазам эта катастрофа. Тень судьбы возстает из прекрасной земли Нибелунгов, и слышится ее глухой, суровый голос; малая искра зла — раздор двух женщин — мало-по-малу раздувается в страшное преступление, истребительным пламенем разливается по всей стране, опустошает ее и истребляет целое поколение». (Карлейль l. с. 226—229; 253—254).

Таков взгляд знаменитаго английскаго писателя; но Карлейль англичанин, германец: его сочувственное отношение к германской поэме, может быть, несколько пристрастно. Другое дело — мнение французов, исконных врагов всего немецкого. Интересно послушать, что говорят они о великой поэме, считают-ли они ее северною «Илиадой». Вот, что пишет г. Ревилль в своей статье о Нибелунгах в журнале «Revue des deux mondes» (1866, t. 66, 15 Décembre, p. 887 и след.): «Во Франции нередко приходится слышать толки о Нибелунгах, но те, которые говорят о них, в большинстве случаев заставляют подозревать, что они знают поэму только по названию и не сомневаются в тех интересных проблемах, которые связаны с древней германской эпопеей. Впрочем, писатели, более или менее авторитетные, не раз затрогивали этот сюжет, скорее разжигая, чем удовлетворяя наше национальное любопытство. Романтизм с его предрасположением (prédilection) к средневековью, встретил немного недоверчиво длинную германскую lied (песню)… Шатобриан, не знавший ее основательно, воздал ей, однако, великую похвалу в своих Исторических этюдах. Ж. Ж. Ампер разобрал поэму целиком в своем курсе, читанном в 1832 году в парижском словесном факультете. Г. Сен-Марк Жирарден, по возвращении из Германии, перевел, немного спустя, из нее несколько отрывков. В 1839 г. Рио (Riaux), профессор философии в Ренне (Rennes), издал полный перевод поэмы, обязанный своим происхождением перу женщины, госпожи Моро де ла Мельтьёр (Moreau de la Meltière), и предпослал ему введение, слишком ученое для того времени. К несчастью, перевод оказывался очень часто неточным и слишком жертвовал грубоватым, но первобытным, блестящим, удивительно могучим колоритом оригинала в пользу элегантности и наших новейших вкусов. Затем, прекрасные дни романтизма стали проходить, а дни исторической критики только что зачинались». Только тогда, когда историческая критика отвоевала себе место, в науке, на Нибелунгов обратили внимание, а г. Лавелэ (de Laveleye) издал свой «верный и блестящий» перевод поэмы , которым и вызвана статья г. Ревилля, по мнению которого, патриотизм ослепил за-рейнских критиков, когда они решились утверждать, что поэма «Нибелунги» превосходит все другия и даже Илиаду эпическим величием и красотою. «Немецкой поэме недостает того, что было врожденным даром греческаго гения, т. е. меры, инстинктивнаго чувства пропорции и, стало-быть, грации». Г. Ревилль находит вполне справедливой юмористическую характеристику «Нибелунгов», сделанную Гейнрихом Гейне в одном из его писем. «Это произведение», писал великий поэт , «исполнено великой громадной силы. Язык, на котором оно написано, — чисто каменный, и стихи представляются мне как-бы срифмованными плитами. Местами пробиваются сквозь щели красные цветы, точно капли крови, или вытягивается длинный плющ, словно зеленые слезы… Хотите-ли вы составить себе идею об этой поэме и о тех гигантских страстях, которые в ней развернулись? Прекрасно! Представьте-же себе светлую летнюю ночь, в которую звезды, бледные, как серебро, но крупные, как солнца, собрались на голубом небе, и все готические соборы: Европы назначили друг другу свидание в необъятной равнине. И вот, спокойно сходятся сюда страсбургский собор, кельнский, руанский, флорентинская колокольня и т. п., и все они любезно ухаживают за церковью Парижской Богоматери (Notre Dame). Правда, что их движения довольно неловки, что некоторые из них даже очень неуклюжи и что их ухаживанье может вызвать невольную улыбку. Но вы перестали-бы улыбаться, увидев, как они мало-по-малу приходят в бешенство и начинают душить друг друга, как Notre Dame de Paris в отчаянии воздевает обе каменные руки свои к небу, после чего схватывает меч и срубает голову самому громадному из всех этих соборов. Однако — нет: даже и это зрелище не далобы вам никакого понятия о главных действующих лицах „Песни о Нибелунгах“, так как не существует на свете башни столь высокой и камня столь жесткаго, как суров Гаген и мстительна Кримгильда». «Эта юмористическая заметка», говорит Ревилль: «остается и ныне верною. Героям греческой эпопеи, конечно, по плечу помериться с героями эпопеи германской, но насколько легче их походка, насколько свободние их движения! В храбрости мужей и в красоте жен немецкой поэмы замечается отсутствие чувства меры. Сравните с Парфеноном не один из этих готических соборов, где согласие частностей с общим планом приводит к безспорной гармонии и единству впечатления, напр. собор Амьенский или Кельнский, но один из этих внушительных и дисгармоничных эшафотажей, где преобладает фантазия, где перепутываются стили, где здравый смысл не может ничего разглядеть, которые подавляют, однако, зрителя своею массою, своею вышиною, своими капризными voussures, своими смелыми проекциями, и вы получите то-же отношение, какое существует между эпопееми греческой и германской. Даже допустив, что поэтическая мощь, в собственном смысле этого слова, одинакова и там, и тут — согласиться с чем было-бы много — все-таки пришлось-бы признать, что превосходство, с точки зрения искусства, решительно на сторони греков». К томуже выводу пришел и другой французский ученый Гастон Парис в статье: «Песня о Роланде и Нибелунги» , заканчивающий ее повторением слов Стация: «не пытайся достигнуть божественной Илиады».

Как отозвались о Нибелунгах ученые других стран, мы не знаем, но переводы поэмы на все европейские языки свидетельствуют о том, что она нашла всюду радушный прием. Но, разумеется, увлечение поэмой проявилось всего сильнее на ее родине. Вот, что пишет о ней один немецкий критик, увлеченный колоссальностью сюжета «Нибелунгов». «Здесь», говорит он : «на сцене не жизнь и судьбы отдельных лиц, не любовь, но колоссальные страсти и усложнения, громадные планы и действия, при которых падение одной личности увлекает за собою, как в вихре, целые королевския династии, поколения героев и народы, и оканчивается взаимным кровопролитным истреблением их. Переселение народов выступает тут во всем богатстве легендарнаго украшения. Историческая жизнь является в поэтической переработке. Тихо выходя из различных источников, волны поэзии текут, чистые и прозрачные, но мало-по-малу к ним присоединяются все новые и новые ручьи, берега становятся шире, прелестные реки устремляются в ценящуюся бездну и, наконец, вся эта масса поэтических легенд и сказаний ввергается во всепоглощающее море. Так ростет и усиливается действие в „Песни о Нибелунгах“. Естественно и последовательно развиваются характеры, не стесняемые никакими условными, традиционными мерками. Несмотря на потрясающия, ужасающия подробности, которыми наполнена вторая часть поэмы, сколько задушевности и глубокаго чувства во всем этом произведении! Семейные узы между родителями и детьми, братьями и сестрами, супругами, преданность слуг господам и отеческия отношения этих последних к первым не изображены ни у одного из придворных эпических поэтов того времени и последующаго в такой простоте, чистоте и задушевности, в какой все это является перед нами в „Песни о Нибелунгах“. Такую любящую чету, как Зигфрид и Кримхильда, напрасно стали бы мы искать в остальных произведениях средневековой поэзии».

Таковы взгляды ученых на достоинства и недостатки «Песни о Нибелунгах». Насколько верно воспроизвели мы в нашем переводе слабые и сильные стороны этой поэмы, предоставляем судить читателям.