Глава IV

Вечером я отправился к Стерсу. В тот вечер у него собрались трое: я,

Андерсон и Филатр.

Прежде чем прийти к Стерсу, я прошел по набережной до того места, где

останавливался вчера пароход. Теперь на этом участке набережной не было

судов, а там, где сидела неизвестная мне Биче Сениэль, стояли грузовые

катки.

Итак, это ушло, возникло и ушло, как если бы его не было. Воскрешая

впечатление, я создал фигуры из воздуха, расположив их группой вчерашней

сцены: сквозь них блестели вечерняя вода и звезды огней рейда.

Сосредоточенное усилие помогло мне увидеть девушку почти ясно. Сделав это, я

почувствовал еще большую неудовлетворенность, так как точнее очертил

впечатление. По-видимому, началась своего рода «сердечная мигрень» —

чувство, которое я хорошо знал и, хотя не придавал ему особенного значения,

все же нашел, что такое направление мыслей действует, как любимый мотив.

Действительно, это был мотив, и я, отчасти развивая его, остался под его

влиянием на неопределенное время.

Раздумывая, я был теперь крайне недоволен собой за то, что оборвал

разговор с гостиницей. Эта торопливость — стремление заменить ускользающее

положительным действием — часто вредила мне. Но я не мог снова узнавать то,

чего уже не захотел узнавать, как бы ни сожалел об этом теперь. Кроме того,

прелестное утро, прогулка, возвращение сил и привычное отчисление на волю

случая всего, что не совершенно определено желанием, перевесили этот недочет

вчерашнего дня. Я мысленно подсчитал остатки сумм, которыми мог располагать

и которые ждал от Лерха, — около четырех тысяч. В тот день я получил письмо.

Лерх извещал, что, лишь недавно вернувшись из поездки по делам, он, не ожидая

скорого требования денег, упустил сделать распоряжение, а возвратясь, послал, как я и просил, тысячу. Таким образом, я не беспокоился о деньгах.

С набережной я отправился к Стерсу, куда пришел, уже застав Филатра и

Андерсона.

Стерс, секретарь ирригационного комитета, был высок и белокур. Красивая

голова, курчавая борода, громкий голос и истинно мужская улыбка,

изредка пошевеливающаяся в изгибе усов, отличались впечатлением силы.

Круглые очки, имеющие сходство с глазами птицы, и красные скулы

Андерсона, инспектора технической школы, соответствовали коротким вихрам

волос на его голове; он был статен и мал ростом.

Доктор Филатр, нормально сложенный человек, с спокойными движениями,

одетый всегда просто и хорошо, увидев меня, внимательно улыбнулся и, крепко

пожав руку, сказал:

— Вы хорошо выглядите, очень хорошо, Гарвей.

Мы уселись на террасе. Дом стоял отдельно, среди сада, на краю города.

Стерс выиграл три раза подряд, затем я получил карты, достаточно

сильные, чтобы обойтись без прикупки.

В столовой, накрывая на стол и расставляя приборы, прислуга Стерса

разговаривала с сестрой хозяина относительно ужина.

Я был заинтересован своими картами, однако начинал хотеть есть и потому

с удовольствием слышал, как Дэлия Стерс назначила подавать в одиннадцать,

следовательно — через час. Я соображал также, будут ли на этот раз пирожки с

ветчиной, которые я очень любил и не ел нигде таких вкусных, как здесь,

причем Дэлия уверяла, что это выходит случайно.

— Ну, — сказал мне Стерс, сдавая карты, — вы покупаете? Ничего?!

Хорошо. — Он дал карты другим, посмотрел свои и объявил: — Я тоже не

покупаю.

Андерсон, затем Филатр прикупили и спасовали.

- Сражайтесь, — сказал доктор, — а мы посмотрим, что сделает на этот

раз Гарвей.

Ставки по условию разыгрывались небольшие, но мне не везло, и я был

несколько раздражен тем, что проигрывал подряд. Но на ту ставку у меня было

сносное карре: четыре десятки и шестерка; джокер мог быть у Стерса, поэтому

следовало держать ухо востро.

Итак, мы повели обычный торг: я — медленно и беспечно, Стерс — кратко и

сухо, но с торжественностью двух слепых, ведущих друг друга к яме, причем

каждый старается обмануть жертву.

Андерсен, смотря на нас, забавлялся — так были мы все увлечены ожиданием

финала; Филатр собирал карты.

Вошла Дэлия, девушка с поблекшим лицом, загорелым и скептическим, такая

же белокурая, как ее брат, и стала смотреть, как я с Стерсом, вперив взгляд

во лбы друг другу, старались увеличить — выигрыш или проигрыш? — никто не

знал что ́.

Я чувствовал у Стерса сильную карту — по едва приметным особенностям

манеры держать себя; но сильнее ли моей? Может быть, он просто меня пугал?

Наверное, то же самое думал он обо мне.

Дэлию окликнули из столовой, и она ушла, бросив:

— Гарвей, смотрите не проиграйте.

Я повысил ставку. Стерс молчал, раздумывая — согласиться на нее или

накинуть еще. Я был в отличном настроении, но тщательно скрывал это.

— Принимаю, — ответил наконец Стерс. — Что у вас?

Он приглашал открыть

карты. Одновременно с звуком его слов мое сознание, вдруг выйдя из круга

игры, наполнилось повелительной тишиной, и я услышал особенный женский

голос, сказавший с ударением: «…Бегущая по волнам». Это было — как звонок

ночью. Но более ничего не было слышно, кроме шума в ушах, поднявшегося от

резких ударов сердца, да треска карт, по ребру которых провел пальцами доктор

Филатр.

Изумленный явлением, которое так очевидно не имело никакой связи с

происходящим, я спросил Андерсена:

— Вы сказали что-нибудь в этот момент?

— О нет! — ответил Андерсон. — Я никогда не мешаю игроку думать.

Недоумевающее лицо Стерса было передо мной, и я видел, что он сидит

молча. Я и Стерс, занятые схваткой, могли только называть цифры.

Пока это

пробегало в уме, впечатление полного жизни женского голоса оставалось

непоколебленным.

Я открыл карты без всякого интереса к игре, проиграл пяти трефам Стерса

и отказался играть дальше. Галлюцинация — или то, что это было, — выключила

меня из настроения игры. Андерсон обратил внимание на мой вид, сказав:

— С вами что-то случилось?!

— Случилась интересная вещь, — ответил я, желая узнать, что скажут

другие. — Когда я играл, я был исключительно поглощен соображениями игры.

Как вы знаете, невозможны посторонние рассуждения, если в руках карре. В это

время я услышал — сказанные вне или внутри меня — слова: «Бегущая по

волнам». Их произнес незнакомый женский голос. Поэтому мое настроение

слетело.

— Вы слышали, Филатр? — сказал Стерс.

— Да. Что вы услышали?

— «Бегущая по волнам», — повторил я с недоумением. — Слова ясные, как

ваши слова.

Все были заинтересованы. Вскоре, сев ужинать, мы продолжали обсуждать

случай. О таких вещах отлично говорится вечером, когда нервы настороже.

Дэлия, сделав несколько обычных замечаний иронически-серьезным тоном, явно

указывающим, что она не подсмеивается только из вежливости, умолкла и стала

слушать, критически приподняв брови.

— Попробуем установить, — сказал Стерс, — не было ли вспомогательных

агентов вашей галлюцинации. Так, я однажды задремал и услышал разговор. Это

было похоже на разговор за стеной, когда слова неразборчивы Смысл разговора

можно было понять по интонациям, как упреки и оправдания. Слышались

ворчливые, жалобные и гневные ноты. Я прошел в спальню, где из умывального

крана быстро капала вода, так как его неплотно завернули. В трубе шипел и

бурлил, всхлипывая, воздух. Таким образом, поняв, что происходит, я рассеял

внушение. Поэтому зададим вопрос: не проходил ли кто-нибудь мимо террасы?

Во время игры Андерсон сидел спиной к дому, лицом к саду; он сказал,

что никого не видел и ничего не слыхал. То же сказал Филатр, и, так как

никто, кроме меня, не слышал никаких слов, происшествие это осталось

замкнутым во мне. На вопросы, как я отнесся к нему, я ответил, что был,

правда, взволнован, но теперь лишь стараюсь понять.

— В самом деле, — сказал Филатр, — фраза, которую услышал Гарвей, может

быть объяснена только глубоко затаенным ходом наших психических часов, где

не видно ни стрелок, ни колесец. Что было сказано перед тем, как вы услышали

голос?

— Что? Стерс спрашивал, что ́ у меня на картах, приглашая открыть.

— Так. — Филатр подумал немного. — Заметьте, как это выходит: «Что у

вас?» Ответ слышал один Гарвей, и ответ был: «Бегущая по волнам».

- Но вопрос относился ко мне, — сказал я.

- Да. Только вы были предупреждены в ответе. Ответ прозвучал за вас, и

вы нам повторили его.

- Это не объяснение, — возразил Андерсон после того, как все

улыбнулись.

— Конечно, не объяснение. Я делаю простое сопоставление, которое мне

кажется интересным. Согласен, можно объяснить происшествие двойным сознанием

Рибо или частичным бездействием некоторой доли мозга, подобным уголку сна в

нас, бодрствующих как целое. Так утверждает Бишер. Но сопоставление

очевидно. Оно напрашивается само, и, как ответ ни загадочен — если

допустить, что это ответ, — скрытый интерес Гарвея дан таинственными

словами, хотя их прикладной смысл утерян. Как ни поглощено внимание игрока

картами, оно связано в центре, но свободно по периферии. Оно там в тени,

среди явлений, скрытых тенью. Слова Стерса: «что у вас?» могли вызвать

разряд из области тени раньше, чем, соответственно, блеснул центр внимания.

Ассоциация с чем бы то ни было могла быть мгновенной, дав неожиданные слова,

подобные трещинам на стекле от попавшего в него камня. Направление, рисунок,

число и длина трещин не могут быть высчитаны заранее, ни сведены обратным

путем к зависимости от сопротивления стекла камню. Таинственные слова Гарвея

есть причудливая трещина бессознательной сферы.

Действительно, так могло быть, но, несмотря на складность психической

картины, которую набросал Филатр, я был страшно задет. Я сказал:

— Почему именно слова Стерса вызвали трещину?

— Так чьи же?

Я хотел сказать, что, допуская действие чужой мысли, он самым детским

образом считается с расстоянием, как будто такое действие безрезультатно за

пределами четырех футов стола, разделяющих игроков, но, не желая более

затягивать спор, заметил только, что объяснения этого рода сами нуждаются в

объяснениях.

— Конечно, — подтвердил Стерс. — Если недостоверно, что мой обычный

вопрос извлек из подсознательной сферы Гарвея представление необычное, то

надо всё решать снова. А это недостоверно, следовательно, недостоверно и

остальное.

Разговор в таком роде продолжался еще некоторое время, крайне раздражая

Дэлию, которая потребовала, наконец, переменить тему или принять

успокоительные капли. Вскоре после этого я распрощался с хозяевами и ушел;

со мной вышел Филатр.

Шагая в ногу, как солдаты, мы обогнули в молчании несколько углов и

вышли на площадь. Филатр пригласил зайти в кафе. Это было так странно для

моего состояния, что я согласился. Мы заняли стол у эстрады и потребовали

вина. На эстраде сменялись певицы и танцовщицы. Филатр стал снова развивать

тему о трещине на стекле, затем перешел к случаю с натуралистом Вайторном,

который, сидя в саду, услышал разговор пчел. Я слушал довольно внимательно.

Стук упавшего стула слился в эту минуту

с настойчивым тактом танца. Я запомнил этот момент потому, что начал

испытывать сильнейшее желание немедленно удалиться. Оно было непроизвольно.

Не могло быть ничего хуже такого состояния, ничего томительнее и тревожнее

среди веселой музыки и яркого света. Еще не вставая, я заглянул в себя,

пытаясь найти причину и спрашивая, не утомлен ли я Филатром. Однако было

желание сидеть — именно с ним — в этом кафе, которое мне понравилось. Но я

уже не мог оставаться. Должен заметить, что я повиновался своему странному

чувству с досадой, обычной при всякой несвоевременной помехе. Я взглянул на

часы, сказал, что разболелась голова, и ушел, оставив доктора допивать вино.

Выйдя на тротуар, я остановился в недоумении, как останавливается

человек, стараясь угадать нужную ему дверь, и, подумав, отправился в гавань,

куда неизменно попадал вообще, если гулял бесцельно. Я решил теперь, что

ушел из кафе по причине простой нервности, но больше не жалел уже, что ушел.

«Бегущая по волнам»… Никогда еще я не размышлял так упорно о причуде

сознания, имеющей относительный смысл — смысл шелеста за спиной, по звуку

которого невозможно угадать, какая шелестит ткань. Легкий ночной ветер,

сомнительно умеряя духоту, кружил среди белого света электрических фонарей

тополевый белый пух. В гавани его намело по угольной пыли у каменных столбов

и стен так много, что казалось, что север смешался с югом в фантастической и

знойной зиме. Я шел между двух молов, когда за вторым от меня увидел

стройное парусное судно с корпусом, напоминающим яхту. Его водоизмещение

могло быть около ста пятидесяти тонн. Оно было погружено в сон.

Ни души я не заметил на его палубе, но, подходя ближе, увидел с левого

борта вахтенного матроса. Сидел он на складном стуле и спал, прислонясь к

борту.

Я остановился неподалеку. Было пустынно и тихо. Звуки города сливались

в один монотонный неясный шум, подобный шуму отдаленно едущего экипажа;

вблизи меня — плеск воды и тихое поскрипывание каната единственно отмечали

тишину. Я продолжал смотреть на корабль. Его коричневый корпус, белая

палуба, высокие мачты, общая пропорциональность всех частей и изящество

основной линии внушали почтение. Это было судно-джентльмен. Свет дугового

фонаря мола ставил его отчетливые очертания на границе сумерек, в дали

которых виднелись черные корпуса и трубы пароходов. Корма корабля выдавалась

над низкой в этом месте набережной, образуя меж двумя канатами и водой внизу

навесный угол.

Мне так понравилось это красивое судно, что я представил его своим. Я

мысленно вошел по его трапу к себе, в свою каюту, и я был — так мне

представилось — с той девушкой. Не было ничего известно, почему это так,

но я некоторое время удерживал представление.

Я отметил, что воспоминание о той девушке не уходило; оно напоминало

всякое другое воспоминание, удержанное душой, но с верным живым оттенком. Я

время от времени взглядывал на него, как на привлекательную картину. На этот

раз оно возникло и отошло отчетливее, чем всегда. Наконец мысли

переменились. Желая узнать название корабля, я обошел его, став против

кормы, и, всмотревшись, прочел полукруг рельефных золотых букв:

«БЕГУЩАЯ ПО ВОЛНАМ»