Глава XXXI
Я застал в гостиной Биче и Ботвеля. Увидев ее, я стал спокоен. Мне было
довольно ее видеть и говорить с ней. Она была сдержанно оживлена; Ботвель
озабочен и напряжен.
— Много удалось сделать, — заявил он. — Я был у следователя, и он
обещал, что Биче будет выделена из дела, как материал для газет, а также в
смысле ее личного присутствия на суде. Она пришлет свое показание письменно.
Но я был еще кое-где и всюду оставлял деньги. Можно было подумать, что у
меня карманы прорезаны. Биче, вы будете хоть еще раз покупать корабли?
— Всегда, как только мое право нарушит кто-нибудь. Но я действительно
получила урок. Мне было не так весело, — обратилась она ко мне, — чтобы я
захотела тронуть еще раз что-нибудь сыплющееся на голову. Но нельзя было
подумать...
— Негодяй умер, — сказал Ботвель. — Я пошлю Бутлеру в тюрьму сигар,
вина и цветов. Но вы, Гарвей, вы — неповинный и не замешанный ни в чем
человек, — каково было вам высидеть около трупа эти часы?
— Мне было тяжело по другой причине, — ответил я, обращаясь к девушке,
смотревшей на меня с раздумьем и интересом. — Потому, что я ненавидел
положение, бросившее на вас свою терпкую тень. Что касается обстоятельств
дела, то они хотя и просты по существу, но странны, как встреча после ряда
лет, хотя это всего лишь движение к одной точке.
После того были разобраны все моменты драмы в их отдельных, для каждого
лица, условиях. Ботвель неясно представлял внутреннее расположение помещений
гостиницы. Тогда Биче потребовала бумагу, которую Ботвель тотчас принес.
Пока он ходил, Биче сказала:
— Как вы себя чувствуете теперь?
— Я думал, что приду к вам.
Она приподняла руку и хотела что-то быстро сказать, по-видимому
занимавшее ее мысли, но, изменив выражение лица, спокойно заметила:
— Это я знаю. Я стала размышлять обо всем старательнее, чем до приезда
сюда. Вот что...
Я ждал, встревоженный ее спокойствием больше, чем то было бы вызвано
холодностью или досадой. Она улыбнулась.
— Еще раз благодарю за участие, — сказал Биче. — Ботвель, вы принесли
сломанный карандаш.
— Действительно, — ответил Ботвель. — Но эти дни повернулись такими
чрезвычайными сторонами, что карандаш я ожидаю — вдруг очинится сам! Гарвей согласен со мной.
— В принципе — да!
— Однако возьмите ножик, — сказала Биче, смеясь и подавая мне ножик
вместе с карандашом. — Это и есть нужный принцип.
Я очинил карандаш, довольный, что она не сердится. Биче недоверчиво
пошатала его острый конец, затем стала чертить вход, выход, комнату, коридор
и лестницу.
Я стоял, склонясь над ее плечом. В маленькой твердой руке карандаш
двигался с такой правильностью и точностью, как в прорезах шаблона. Она
словно лишь обводила видимые ей одной линии. Под этим чертежом Биче
нарисовала контурные фигуры: мою, Бутлера, комиссара и Гардена. Все они были
убедительны, как японский гротеск. Я выразил уверенность, что эти мастерство
и легкость оставили более значительный след в ее жизни.
— Я не люблю рисовать, — сказала она и, забавляясь, провела быструю,
ровную, как сделанную линейкой, черту. — Нет. Это для меня очень легко. Если
вы охотник, могли бы вы находить удовольствие в охоте на кур среди двора?
Так же и я. Кроме того, я всегда предпочитаю оригинал рисунку. Однако хочу с
вами посоветоваться относительно Брауна. Вы знаете его, вы с ним говорили.
Следует ли предлагать ему деньги?
— По всей щекотливости положения Брауна, в каком он находится теперь, я
думаю, что это дело надо вести так, как если бы он действительно купил судно
у Геза и действительно заплатил ему. Но я уверен, что он не возьмет денег,
то есть возьмет их лишь на бумаге. На вашем месте я поручил бы это дело
юристу.
— Я говорил, — сказал Ботвель.
— Но дело простое, — настаивала Биче, — Браун даже сообщил вам, что
владеет кораблем мнимо.
— Да, между нас это так было бы — без бумаг и формальностей. Но у
дельца есть культ формы. А так как мы предполагаем, что Брауну нет ни нужды,
ни охоты мошенничать, получив деньги за чужое имущество, незачем
отказывать ему в формальной деловой опрятности, которая составляет часть его
жизни.
— Я еще подумаю, — сказала Биче, задумчиво смотря на свой рисунок и
обводя мою фигуру овальной двойной линией. — Может быть, вам кажется
странным, но уладить дело с покойным Гезом мне представлялось естественнее,
чем сплести теперь эту официальную безделушку. Да, яне знаю. Могу ли я смутить Брауна,
явившись к нему?
— Почти наверное, — ответил я. — Но почти наверное он выкажет смущение
тем, что отправит к вам своего поверенного, какую-нибудь лису, мечтавшую о
взятке, а поэтому не лучше ли сделать первый такой шаг самой?
— Вы правы. Так будет приятнее и ему и мне. Хотя... Нет, вы,
пожалуй, правы. У нас есть план, — продолжала Биче, устраняя
озабоченную морщину, игравшую между тонких бровей, меняя позу и улыбаясь.
— План вот в чем: оставить пока все дела и отправиться на «Бегущую». Я так
давно не была на палубе, которую знаю с детства! Днем было жарко. Слышите,
какой шум? Нам надо встряхнуться.
Действительно, в огромные окна гостиной проникали хоровые крики,
музыка, весь праздничный гул собравшегося с новыми силами карнавала. Я
немедленно согласился. Ботвель отправился распорядиться о выезде. Но я был
лишь одну минуту с Биче, так как вошли ее родственники, хозяева дома —
старичок и старушка, круглые, как два старательно одетых мяча, и я был
представлен им девушкой, с облегчением убедясь, что они ничего не знают о
моей истории.
— Вы приехали повеселиться, посмотреть, как тут гуляют? — сказала
хозяйка, причем ее сморщенное лицо извинялось за беспокойство и шум города.
— Мы теперь не выходим, нет. Теперь всё не так. И карнавал плох. В мое время
один Бреденер запрягал двенадцать лошадей. Карльсон выпустил «Океанию» —
замечательный павильон на колесах, и я была там главной Венерой. У Лакоста в
саду фонтан бил вином... О, как мы танцевали!
— Всё не то, — сказал старик, который, казалось, седел, пушился и
уменьшался с каждой минутой, так он был дряхл. — Нет желания даже выехать
посмотреть. В тысяча восемьсот... ну, все равно, я дрался на дуэли с
Осборном. Он был в костюме Кота в сапогах. Из меня вынули три пули. Из него
— семь. Он помер.
Старички стояли рядом, парой, погруженные в невидимый древний мох;
стояли с трудом, и я попрощался с ними.
— Благодарю вас, — сказала старушка неожиданно твердым голосом, — вы
помогли Биче устроить все это дело. Да, я говорю о пиратах. Что же, повесили
их? Раньше здесь было много пиратов.
— Очень, очень много пиратов! — сказал старик, печально качая головой.
Они всё перепутали. Я заметил намекающий взгляд Биче и, поклонясь,
вышел вместе с ней, догоняемый старческим шепотом:
— Всё не то... не то... Очень много пиратов!