Глава XVI

Прошло минут пятнадцать, как, несколько успокоясь, я представил эту

возможность. Вдруг шум, слышный на расстоянии коридора, словно бы за стеной,

перешел в коридор. Все или почти все вышли оттуда, возясь около моей двери с

угрожающими и беспокойными криками. Было слышно каждое слово.

— Оставьте ее! — закричала женщина.

Вторая злобно твердила:

— Дура ты, дура! Зачем тебя черт понес с нами?

Послышался плач, возня; затем ужасный, истерический крик:

— Я не могу, не могу! Уйдите, уйдите к черту, оставьте меня!

— Замолчи! — крикнул Гез. По-видимому, он зажимал ей рот. — Иди сюда.

Берите ее, Синкрайт!

Возня, молчание и трение о стену ногами, перемешиваясь с частым

дыханием, показали, что упрямство или другой род сопротивления хотят сломить

силой. Затем долгий, неистовый визг оборвался криком Геза: «Она кусается,

дьявол!» — и позорный звук тяжелой пощечины прозвучал среди громких рыданий.

Они перешли в вопль, и я открыл дверь.

Мое внезапное появление придало гнусной картине краткую неподвижность.

На заднем плане, в дверях салона, стоял сумрачный Бутлер, держа за талию

раскрасневшуюся блондинку и наблюдая происходящее с невозмутимостью уличного

прохожего. Гез тащил в салон темноволосую девушку.

Рыжая женщина, презрительно подбоченясь, смотрела свысока на темноволосую и

курила, отбрасывая руку от рта резким движением.

— Пора прекратить скандал, — сказал я твердо. — Довольно

безобразия. Вы, Гез, ударили эту женщину.

— Прочь! — крикнул он, наклонив голову.

Одновременно с тем он опустил руку так, что не ожидавшая этого женщина

повернулась вокруг себя и хлопнулась спиной о стену. Ее глаза дико

открылись. Она была жалка и мутно-синевато бледна.

— Скотина! — Она говорила, задыхаясь и хрипя, указывая на Геза пальцем.

— Это он! Негодяй ты! Послушайте, что было, — обратилась она ко мне. — Было

пари. Я проиграла. Проигравший должен выпить бутылку. Я больше пить не могу.

Мне худо. Я выпила столько, что и не угнаться этим соплякам. Насильно со

мной ничего не сделаешь. Я больна.

— Идешь ты? — сказал Гез, хватая ее за шею.

Она вскрикнула и плюнула

ему в лицо. Я успел поймать занесенную руку капитана, так как его кулак

мелькнул мимо меня.

— Ступайте, ступайте! — испуганно закричал Синкрайт. — Это не ваше

дело!

Я боролся с Гезом. Видя, что я заступился, женщина вывернулась и

отбежала за мою спину. Изогнувшись, Гез отчаянным усилием вырвал от меня

свою руку. Он был в слепом бешенстве. Дрожали его плечи, руки; тряслось и

кривилось лицо. Он размахнулся; удар пришелся мне по локтю левой руки,

которой я прикрыл голову. Тогда, с искренним сожалением о невозможности

сохранять далее мирную позицию, я измерил расстояние и нанес ему прямой удар

в рот, после чего Гез грохнулся во весь рост, стукнувшись затылком.

— Довольно! Довольно! — закричал Бутлер.

Женщины, взвизгнув, исчезли. Бутлер встал между мной и поверженным капитаном, которого, приподняв под мышки, Синкрайт пытался прислонить к стенке. Наконец Гез открыл глаза и

подобрал ногу; видя, что он жив, я вошел в каюту и повернул ключ.

Все трое говорили за дверью промеж себя, и я время от времени слышал

отчетливые ругательства. Разговор перешел в подозрительный шепот; потом

кто-то из них выразил удивление коротким восклицанием и ушел наверх довольно

поспешно. Мне показалось, что это Синкрайт. В то же время я приготовил

револьвер, так как следовало ожидать продолжения. Хотя нельзя было допустить

избиения женщины — безотносительно к ее репутации, — в чувствах моих

образовалась скверная муть, подобная оскомине.

Послышались шаги возвратившегося Синкрайта. Это был он, так как, придя,

он громко сказал:

— Однако наш пассажир молодец! И то, правду сказать, вы первый начали!

— Да, я погорячился, — ответил, вздохнув, Гез. — Ну, что же, я наказан,

и за дело: мне нельзя так распускаться. Да, я вел себя безобразно. Как вы

думаете, что теперь сделать?

— Странный вопрос. На вашем месте я немедленно уладил бы всю историю.

— Смотрите, Гез! — сказал Бутлер. Понизив голос, он прибавил: — Мне все

равно, но знайте, что ́ я сказал. И не забудьте.

Гез медленно рассмеялся.

— В самом деле! — сказал он. — Я сделаю это немедленно.

Капитан подошел к моей двери и постучал кулаком.

— Кто стучит? — спросил я, поддерживая нелепую игру.

— Это я, Гез. Не бойтесь открыть. Я жалею о том, что произошло.

— Если вы действительно раскаиваетесь, — возразил я, мало веря его

заявлению, — то скажете мне то же самое, что теперь, но только утром.

Раздался странный скрип, напоминающий скрежет.

— Вы слушаете? — сказал Гез сумрачно, подавленным тоном. — Я клянусь

вам. Вы можете мне поверить. Я стыжусь себя. Я готов сделать что угодно,

только чтобы иметь возможность немедленно пожать вашу руку.

Я знал, что битые часто проникаются уважением и — как это ни странно —

иногда даже симпатией к тем, кто их физически образумил. Судя по тону и

смыслу настойчивых заявлений Геза, я решил, что сопротивляться будет

напрасной жестокостью.

Я открыл дверь и, не выпуская револьвера, стоял на пороге.

Взгляд Геза объяснял все, но было уже поздно. Синкрайт захватил дверь.

Пять или шесть матросов, по-видимому сошедших вниз крадучись, так как я

шагов не слышал, стояли наготове, ожидая приказания. Гез вытирал платком

распухшую губу.

— Кажется, я имел глупость вам поверить, — сказал я.

— Держите его, — обратился Гез к матросам. — Отнимите револьвер!

Прежде чем несколько рук успели поймать мою руку, я увернулся и

выстрелил два раза, но Гез согнулся, отскочив в

сторону. Прицелу помешали толчки. После этого я был обезоружен и притиснут к

стене. Меня держали так крепко, что я мог только поворачивать голову.

— Вы меня ударили, — сказал Гез. — Вы все время оскорбляли меня. Вы

дали мне понять, что я вас ограбил. Вы держали себя так, как будто я ваш

слуга. Вы сели мне на шею, а теперь пытались убить. Я вас не трону. Я мог бы

заковать вас и бросить в трюм, но не сделаю этого. Вы немедленно покинете

судно. Не головой вниз — я не так жесток, как болтают обо мне разные

дураки. Вам дадут шлюпку и весла. Но я больше не хочу видеть вас здесь.

Этого я не ожидал, и хотя был сильно встревожен, мой гнев дошел до

предела, за которым я предпочитал все опасности моря и суши дальнейшим

издевательствам Геза.

— Вы затеваете убийство, — сказал я. — Но помните, что до Дагона никак

не более ста миль, и, если я попаду на берег, вы дадите ответ суду.

— Сколько угодно, — ответил Гез. — За такое редкое удовольствие я

согласен заплатить головой. Вспомните, однако, при каких странных условиях

вы появились на корабле! Этому есть свидетели. Покинуть «Бегущую по

волнам» тайно — в вашем духе. Этому будут свидетели.

Он декламировал, наслаждаясь грозной ролью и закусив удила. Я оглядел

матросов. То был подвыпивший, мрачный сброд, ничего не терявший, если бы ему

даже приказали меня повесить. Лишь молчавший до сего Бутлер решился

возразить:

— Не будет ли немного много, капитан?

Гез так посмотрел на него, что

тот плюнул и ушел. Капитан был совершенно невменяем. Как ни странно, именно

эти слова Бутлера подстегнули мою решимость спокойно сойти в шлюпку. Теперь

я не остался бы ни при каких просьбах. Мое негодование было безмерно и

перешагнуло всякий расчет.

— Давай шлюпку, подлец! — сказал я.

Все мы быстро поднялись наверх. Стоял мрак, но скоро принесли фонарь.

«Бегущая» легла в дрейф. Все это совершалось безмолвно, — так казалось мне,

потому что я был в состоянии напряженной, болезненной отрешенности. Матросы

принесли мои вещи. Я не считал их и не проверял. Значение совершающегося

смутно маячило в далеком углу сознания. Были приспущены тали, и я вошел в

шлюпку, повисшую над водой. Со мной вошел матрос, испуганно твердя:

«Смотрите, вот весла». Затем неизвестные руки перебросили мои вещи. Фигур на

борту я не различал. «К дьяволу!» — сказал Гез. Матрос, двигая фонарем,

яркое пятно которого создавало в шлюпке странный уют, держался за борт,

ожидая, когда меня спустят вниз. Наконец шлюпка двинулась и встряхнулась на

поддавшей ровной волне. Стало качать. Матрос отцепил тали и исчез,

карабкаясь по ним вверх.

Все было кончено. Волны уже отнесли шлюпку от корабля так, что я видел

как бы через мостовую ряд круглых освещенных окон низкого дома.